Исраэль Баал-Шем-Тов

Случилось, что великий рабби Исраэль Баал-Шем-Тов, Владетель Святого Имени, известный своим могуществом на небесах так же хорошо, как и на земле, решился вновь испытать десницу Создателя.

Он не раз пытался и раньше, но безуспешно. Сгорая от нетерпения, хотел он насильно положить конец тяжкому испытанию изгнанием, и на этот раз всего лишь один шаг отделял его от успеха. Врата отворились. Мессия вот-вот должен был явиться и принести утешение детям и старцам, ожидающим его – и только его. Бесконечно долго длилось Изгнание. Ныне же люди повсюду соберутся и возрадуются!,

На небесах началась сумятица. Ангелы пустились в пляс. Багровый от гнева, оскорбленный Сатана потребовал аудиенции у Господа. Простершись ниц, Сатана протестовал, взывал к обычаям, законам, истории и здравому смыслу: “Воззри на безрассудство этого человека! – восклицал он. – Как осмелился он браться за такие дела? Разве мир заслужил избавления? И наконец, разве выполнены условия, необходимые для пришествия Мессии?”

Бог выслушал и признал обоснованность доводов Сатаны: ло ихшар дара. Порыв рабби был признан преждевременным, а его поколение – не готовым к столь великому чуду. Более того: поскольку нельзя безнаказанно нарушать порядок мироздания, Баал-Шем-Тов и его преданный ученик рабби Цви-Герш Сойфер были сосланы на далекий неведомый остров, а там сразу попали в плен к разбойникам.

Никогда еще Учитель не был таким покорным, таким безропотным.

– Учитель! – взмолился ученик. – Сделай что-нибудь,

что-нибудь!

– Не могу, – сказал Баал-Шем-Тов, – силы мои иссякли.

– Где же твои тайные знания, твои несравненные дарования, твои ихудим? Куда они подавались?

– Я забыл их, – отвечал Учитель. – Все пропало, обратилось в прах, знания мои исчезли. Я ничего не помню.

Но увидев отчаяние Герша Сойфера, он проникся к нему жалостью: “Не падай духом, у нас еще осталась надежда. Ты ведь тоже здесь, и это может нас спасти. Ты ведь помнишь хоть что-то из того, чему я тебя научил: какую-нибудь молитву, притчу... Все сгодится”.

Но, к несчастью, ученик тоже все забыл. Подобно Учителю он утратил память.

– Ты и вправду ничего не помнишь? – спросил Учитель снова. – Совсем ничего?

– Совсем, Учитель. Разве что...

– Разве что?

– Азбуку...

– Так что ж ты медлишь? – воскликнул взволнованный Учитель. – Читай! Немедленно!

Покорный, как всегда, ученик принялся медленно, с мучительным усилием произносить первые из священных букв, в совокупности хранящих в себе все таинства вселенной: “Алеф, бет, гимел, далет...”

И Учитель нетерпеливо повторял вслед за ним: “Алеф,

бет, гимел, далет...”

Окончив, они принялись повторять алфавит с начала до конца. Голоса их становились сильнее и чище: “Алеф, бет, гимел, далет...” Пока Баал-Шем-Тов не увлекся настолько, что позабыл, кто он такой и где находится. А было хорошо известно: когда Баал-Шем-Тов впадал в неистовство, ничто не могло ему противостоять, – это уж точно.

Отрешившись от мира, он преодолел законы времени и пространства, разорвал оковы и снял проклятие. Учитель и ученик очутились дома – в целости и сохранности. Стали они богаче, умудреннее – и печальнее, чем когда-либо раньше.

А Мессия так и не явился.

Эта история весьма характерна, так как содержит в себе основные элементы хасидизма. Страстное ожидание, жажда избавления, блуждания по нехоженым дорогам, связь между человеком и его Создателем, между личным деянием и его отражением в небесных сферах, значимость обыденных слов, жар души, дружба, чудеса, сотворенные человеком для человека.

И тем еще характерна эта история, что она, скорее всего, выдумка.

Подобно большинству повествований о Баал-Шеме, или Беште (как его называют согласно хасидской традиции), история эта описывает события, быть может происходившие на самом деле, а быть может и нет; если же они все-таки происходили, то либо именно так, либо по-другому. Со стороны все эти рассказы непонятны; нужно войти в них, ибо их достоверность постигается только изнутри. Неважно, являются ли они добросовестным отчетом или выдумкой восхищенных современников. Повествователь излагает их в том виде, как слышал в детстве, и его детство вновь воскресает в этих рассказах.

Я слушал эти легенды в сумерках, между молитвами Минха и Маарив, в “Доме учения”, наполненном колеблющимися тенями и мерцающими огоньками желтых свечей. Старики говорили о великих Учителях так, словно знали их лично. У каждого из них был свой любимый рабби и своя излюбленная легенда. И мне начинало казаться, что я бесконечно слушаю одну и ту же историю об одном и том же рабби. Менялись только имена людей и место действия. Его причины, сами поступки, отклики на них и конечные результаты обычно не варьировались: почти всегда кто-то нуждался в помощи и неизменно находился тот, кто протягивал страждущему руку. Эти очевидные повторения смущали меня, и однажды я сказал деду: “Не понимаю. Разве такое возможно, чтобы был только один рабби?” “Да, – ответил дед, – это возможно и вполне правдоподобно. Ведь у каждого рабби только один хасид, и у каждого хасида – только один рабби. И один не может существовать без другого”. “Разве это не признак слабости?” – усомнился я. “Нет, – ответил дед, – именно в этом их сила”.

Что ж, как раз таким хасидом он и был. На субботу и праздники приезжал он к нам из своего местечка – праздновать вместе с нами.

Все это время я не отходил от него ни на минуту. Я сопровождал его в микву – на ритуальное омовение, на молитву, к рабби. Он пел – и я подпевал ему, он повествовал – и я трепетал от каждого слова. Он говорил: “Хасид должен уметь слушать. Слушать – значит получать. А еврей, не умеющий или не желающий получать, – это не еврей. Наш народ стал таким, каков он есть, потому что умел слушать и умел получать. И он получил Тору, не так ли ? Так вот, хоть Тору нам дали всего один раз, каждый из нас должен получать ее каждый день сызнова”.

При нем все присутствовавшие в “Доме учения” Бет-Мидраш хранили почтительное молчание. Блестящий рассказчик, он умел очаровывать слушателей. “Слушайте внимательно! – говаривал он бывало. – А главное, не забывайте, что правду надо распространять. Хранить ее для себя – значит предавать ее”. Он видел, как чутко внимал я его словам, и, вероятно, чувствовал, что я их запомню. Но он, конечно, и не подозревал, что я буду столь усердно следовать его наставлениям. Он сумел ввести меня в мир Баал-Шема и его учеников, в мир, где факты склонялись перед вымыслом и красотой. Пускай события и даты не соответствовали друг другу – какое это имело значение! Мне важно было не то, что дважды два – четыре, а что Бог – един. Точнее, человек и Бог – едины.

И кажется мне, я снова слышу голос деда: “Само собой, всегда найдется умник, который заявит тебе, что с объективной точки зрения эта история не могла и не может быть правдой. Что с того ? Объективный хасид – не хасид!”

Он был прав. Призыв Баал-Шема был призывом к субъективности, к пылкой самоотдаче. Истории, рассказанные им и рассказанные о нем, обращены скорее к воображению, чем к здравому смыслу. Они настойчиво стремятся доказать: любой человек значительнее, чем кажется, и способен дать больше того, чем на первый взгляд обладает.

Анализировать эти истории – значит умалять их; беспристрастно изучать – значит, оставаясь в стороне, осквернить их простодушную искренность. Беспристрастный исследователь теряет, а не приобретает.

Совсем не удивительно, что Баал-Шем оказался не в почете у историков, ведь они-то и были “посторонними”. Он ускользает от них. Действительно, личность его документально почти не выявлена, а ее очертания размыты противоречиями. С уверенностью сказать о нем ничего нельзя. Те, кто знал и любил его, говорят о нем только поэтическим языком. Он научил их грезить, да так, что они и его описывают, словно во сне. Это – одна из причин, в силу которых большинство рационалистов изучают его с плохо скрытой враждебностью. Его жизнь, превратившись в легенду, ускользнула от их профессиональной хватки.

Нашлись ученые, сделавшие Баал-Шема мишенью неприкрытой враждебности, выходящей за рамки любой идеологической установки. Попросту он мешал историкам. И за то, что он их обидел, они объявили его шарлатаном, пьяницей, невежественным и алчным знахарем.

Будучи не в состоянии хоть как-нибудь разграничить миф и реальность, вымысел и факт, они пришли в замешательство, особенно потому, что предметом их изучения является человек, потрясший (в сравнительно недалеком прошлом) самые основы иудаизма, революционизировавший его идеи, понятия и самый образ жизни. Человек, который почти в одиночку раскрыл душу своего народа новому, до тех пор неведомому творчеству, человек, вступивший в единоборство с силами, равно способными низвергнуть его в пропасть, либо поднять на невиданную высоту.

Человек, наложивший отпечаток своей личности на стольких людей, уцелевших после бесконечных избиений в Центральной и Восточной Европе, духовный руководитель, сделавший выживание не только обязательным, но и возможным, мастер, давший песнь отчаявшемуся народу, сумел – мы никогда не узнаем, как именно – исчезнуть, не оставив профессиональным исследователям сколько-нибудь достоверных автобиографических материалов. Он был одержим вечностью, но пренебрег историей и дал увлечь себя легенде.

Работы, приписываемые ему: “Шивхей ха-Бешт”, “Кетер Шем-Тов”, “Цавваат ха-Риваш” – в действительности принадлежат другим. Подлинность его апокрифических писем детям и ученикам не раз подвергалась сомнению. Не осталось от него ни портрета, ни документа, ни подписи, являющихся неопровержимыми доказательствами того, что за легендой скрывается реальный человек, личность. Возможно, это был для него еще один способ подчеркнуть свое презрение к записям. Ученику, записавшему его устное учение, Учитель сказал: “На этих страницах от меня ничего нет. Ты думаешь, будто слышал то, чего я не говорил”. И добавил: “Я сказал одно, ты услыхал другое, ну а записал третье”. По Баал-Шему, воображение непрестанно развивается и крепнет, так что его сила превосходит, быть может, силу любого свидетельства. И реальное, и воображаемое – оба составляют историю: первое – ее скорлупа, второе – сердцевина. Не признавать этого – значит не признавать за искусством, за любой формой искусства, право на существование. Но Баал-Шем-Тов играет именно на струнах воображения, даже после своей смерти.

Каждый ученик видел его по-своему, каждому он представлялся в другом свете. Отношение к нему, проступающее из их воспоминаний, проливает больше света на них самих, нежели на него. Этим и объясняются бесчисленные противоречия в историях о Баал-Шеме.

Вот это и может беспокоить историков, но никак не хасидов. Хасидизм не боится противоречий. Хасидизм учит гордости и смирению, страху Божию и любви к Богу, святости и вместе бренности жизни, призывает верить в роль учителя как посредника между человеком и Богом и одновременно – игнорировать эту роль в личных взаимоотношениях между учеником и наставником. Отсюда вытекает лишь то, что человеку органически присущи противоречия.

Человеку, но не историкам. Уязвленные неуловимостью Баал-Шема, они вступают в борьбу с ним. Иные решаются попросту отрицать самое его существование. Им хотелось бы уверить нас, что он был выдуман своими же учениками. Другие, для восстановления равновесия, утверждают, что в действительности было два Баал-Шем-Това и хасидское движение основал другой.

Споры, путаница мест и дат, парадоксы – легенды о Баал-Шеме изобилуют ими. Он, обладавший талантом прояснять идеи и концепции, сделал, кажется, все возможное, чтобы запутать следы, ведущие к нему самому.

Точная дата его рождения не установлена: согласно одним источникам, 1698 год, согласно другим – 1700. Как будто это важно!

По поводу места его рождения, похоже, разногласий не существует – это местечко (возможно, крепость) под названием Окоп. Тем не менее насчет географического положения местечка имеются разногласия. Дубнов полагает, что оно находится недалеко от Каменца, Балабан переносит его на берега Днепра, а Шехтер – на Буковину. Что же касается Малера, то он вообще помещает его в Галиции. Выходит. Баал-Шем даже географию умудрился превратить в загадку.

Тайной проникнуты все упоминания о его детстве, учебе, семейной жизни, путешествиях, странствиях по горам и долинам, которые он предпринимал, чтобы прийти на помощь тем, кто нуждался в поддержке и любви.

Его родители, Элиэзер и Сара, были богаты и великодушны, утверждают одни, бедны и великодушны – утверждают другие. Сын – Исраэль – был дарован им в награжу, когда супругам было под 100 лет. Они выказали себя гостеприимными и благожелательными по отношению к пророку Илие, согласно одной версии, по отношению к Сатане – согласно другой. Их сын должен был стать символом надежды и утешения, путеводной звездой для страдающего народа.

Элиэзер, отец Баал-Шема, гласит легенда, был на редкость добрым и великодушным человеком, и на небесах решили подвергнуть его испытанию. И вот однажды, в пятницу вечером, странник в лохмотьях, с узлом на спине постучался в дверь к престарелым супругам, как раз в тот момент, когда они садились за стол, за первую субботнюю трапезу. Встретили они пришельца сердечно и ласково, и на лицах их не угадывалось ни малейшего оттенка осуждения, хотя странник преступил закон. И поскольку муж с женой не стыдили, не обижали нищего пророка, он поведал им, что в следующем году они не будут более одиноки.

Другая версия показывает нам другого Элиэзера – жертву, превратившуюся в героя. Похищенный варварами, он делает карьеру при дворе и, став советником государя, помогает ему вести и выигрывать войны. Король осыпает его почестями, но Элиэзер в тайне от всех продолжает выполнять все обязанности хорошего еврея согласно законам Торы. Король проникается к нему такой любовью, что отдает ему в жены свою дочь, однако свадьба, к величайшей досаде принцессы, не доходит до финала... Умоляя о прощении, Элиэзер признается ей: он еврей, к тому же и женатый. Затем Элиэзер осыпает принцессу комплиментами, в итоге она великодушно прощает незадачливого жениха и помогает ему покинуть королевство. Вот тогда-то в награду за верность своему народу и своей жене у него рождается сын, наделенный разнообразными дарованиями и невиданным могуществом.

Перед смертью Элиэзер сказал своему наследнику: “Я ухожу раньше, чем сумел сделать из тебя человека, который боится Бога и чтит людей, боящихся Бога. Запомни же одно: Бог на твоей стороне, и только Его надо бояться”. Позже Баал-Шем добавит: “Бог бодрствует, Бог следит. Он пребывает в каждой жизни, в каждой вещи. Мир зависит от Его воли. Это Он решает, сколько раз листок перевернется в пыли, прежде чем ветер унесет его прочь”.

Баал-Шем, осиротевший, нуждающийся, одинокий, берется за самые разные занятия: служит домашним учителем, сторожем, резником. Он был малость неуклюжим, рассеянным, чудаковатым. Община платила ему содержание и при первой подвернувшейся возможности женила его совсем еще молодым. Вскоре после свадьбы жена умерла, и он вернулся к прежнему замкнутому, интроспективному существованию. Он ждал знаменья.

Существует бесконечное множество легенд о жизни, которую он вел до того, как на него снизошло озарение. Говорят, он спасал детей от оборотней и колдунов, мог передвигать горы. Блуждая по лесам, он грезил наяву, и песнь мира звучала и пребывала в Боге.

Одни изображают Баал-Шема святым отшельником, другие – безвредным тупицей, тогда как третьи наделяют его ученостью и мудростью в количестве, потребном разве что для даяна – судьи раввината и вершителя судеб общины. Неясно, кроме того, как он познакомился с рабби Авраамом (Эфраимом?) Кутивером, который искал подходящего жениха для своей дочери Ханы. Сколько лет ей было в то время? Всего несколько месяцев, согласно одним источникам; значительно больше, поскольку она была уже разведена – согласно другим. Не это главное. Важно, что брачный контракт был подписан, и там, где следовало указать имя жениха, стояло: Исраэль, сын Элиэзера (без упоминания каких-либо титулов). Вскоре отец Ханы умер.

Прошли годы, и однажды “жених”, одетый в крестьянскую одежду, явился в Броды, чтобы повидать рабби Гершона Кутивера. Рабби Гершон, брат Ханы, принял незнакомца за нищего и вознамерился наделить его милостыней. “Э, нет, – сказал посетитель. –Я не за этим. Мне надо кое о чем с вами потолковать”. И буркнул: “Я хочу свою жену, отдайте мне жену!”

Трудно было рабби Гершону, одному из именитых горожан, с этим смириться. Даже после предъявления брачного контракта, подписанного его отцом, он все еще отговаривал сестру выходить замуж за неуклюжего тупого крестьянина. Однако Хана предпочла исполнить последнюю волю отца, и день свадьбы был назначен. Перед началом церемонии Баал-Шем отвел Хану в сторону и тихо ей сказал: “Хана, я не тот, за кого ты меня принимаешь, но только этого ты никому не должна говорить”. И он рассказал ей об избранном им пути, описал трудности, с которыми им предстоит столкнуться, препятствия, которые придется преодолевать. И Хана ответила, что готова вместе с ним переносить все тяготы и все невзгоды.

А затем потянулись долгие безотрадные дни. Рабби Гершон стыдился своего нового родственника и потому уговорил молодоженов уехать как можно дальше. Он купил им постоялый двор с корчмой, лошадь и телегу. И жили Исраэль и Хана в нищете, далеко-далеко, в Карпатских горах. Копали они землю и торговали известью по деревням, влача жалкое, полуголодное существование.

Однажды вызвал его к себе местный раввин и пожелал преподать ему урок Торы. Баал-Шем слушал, и лицо его менялось с непостижимой быстротой: простак, мудрец, опять простак... Раввин был ошеломлен: неужели выражение лица может преображаться столь стремительно? Он упросил открыть ему правду. “Да будет так, – ответствовал Баал-Шем, – но то, что я скажу, держи пока при себе”.

Жила еще в Бродах одна сумасшедшая, и видела она людей, как говорят, насквозь. Встретив однажды Баал-Шема, она сказала: “Я знаю, кто ты такой, но не боюсь тебя. Знаю, что обладаешь необычайной властью, но ведомо мне и то, что воспользоваться ею до 36 лет ты не сможешь!” “Уймись, – ответил Баал-Шем, – не то я соберу суд, чтоб изгнать из тебя демона”.

Перепуганная старуха прикусила язык – но правда осталась при ней. Другие узнали истину много позже.

Семь лет прошло в тяготах и одиночестве, прежде чем Баал-Шем получил повеление открыться и принять свою судьбу.

Случилось, что в ту самую субботу ученик рабби Гершона прервал свою поездку, дабы провести этот день с Исраэлем и Ханой. В полночь он проснулся, дрожа от ужаса: огромное пламя вырывалось из очага. Необходимо предотвратить пожар. Он бросился гасить огонь и ...увидел спокойно стоящего в пламени хозяина дома.

Очнувшись от беспамятства, ученик услышал, как Баал-Шем бранит его: “Не суйся, куда не следует!”

Едва дождавшись окончания субботы, помчался путешественник назад в Броды и ворвался в Бет-Мидраш, выкрикивая великие известия: “Рядом, совсем рядом, новый источник света!”

Люди поспешили на опушку леса и построили там трон из веток и листьев. Бешт занял свое место.

– Я открою новый путь, – провозгласил он.

И было ему 36 лет.

Сумасшедшая оказалась права. Она первой все угадала. И странное дело: лучше любого ученика, любого самого благочестивого человека в городе могла она изъясняться на языке молодого праведника из леса.

Да мало ли странного в этом мире? Разве не странно, например, что Баал-Шем совершил паломничество в Землю Обетованную? Что подвигло его на это? Неосознанное влечение? Или хорошо продуманный план? Одна легенда гласит, что разбойники, где-то в Карпатах, открыли ему тайну подземного хода, ведущего прямо в Иерусалим. Другая утверждает, что он побывал в Святой Земле по пути в Стамбул, сопровождаемый своим учеником Цви-Гершем Сойфером или (другой вариант) своей дочерью Адилью. Согласно третьей, вовсе туманной версии, он путешествовал с ними обоими и вдобавок совершил путешествие... дважды. Наконец четвертая версия гласит, что затея его не удалась и он вообще никуда не ездил.

Еще более загадочный вопрос, действительно ли он участвовал в публичных дебатах с последователями Яакова Франка в Лемберге? Занимался ли он исцелением больных, изготавливал ли амулеты, чтобы влиять на судьбу и изгонять демонов? Мнения разделяются. Даже дата его смерти, и та оспаривается. Одни говорят, что он умер в первый день Шавуот, другие – во второй.

Учтите, вся эта путаница относится к человеку, жившему не в средние века, а в XVIII столетии.

А ведь этот современник Вольтера и Канта, Лессинга и Дидро создал свою империю не где-нибудь в далекой отсталой Африке, но в самом сердце Европы, той самой Европы, где человек, возжаждав просвещения, начал подгонять историю под свой, человеческий масштаб. Люди стремились учиться, путешествовать, исследовать, экспериментировать. Слово повсюду становилось орудием бунта, вызовом, возвещающим о революционных переменах. Разбивая с помощью слова идолы и алтари, люди непременно хотели, чтобы весь мир узнал об их деяниях. И потому политики и филантропы, авантюристы и проповедники, мечтатели и завоеватели – все они оставили след если не в истории, то в хрониках своего времени, все – кроме Баал-Шема.

А от него не осталось ничего, кроме легенды, которая, со временем, как это ни странно, обретала все большую силу. Бешт пребывает с человеком и в радости, и в горе. В этом смысле ни одна из фигур еврейской истории, за исключением пророка Илии, не можете ним сравниться. Каждый штибл отражает его свет, его тепло. У каждого хасида было два учителя: его собственный и Баал-Шем – и один черпал силу в другом. Первый нужен был человеку, чтобы жить, второй – чтобы верить. Тот, кто отрекался от родства с Баал-Шемом, оказывался вне главного потока жизни хасидского общества. И, кто знает почему, самые прекрасные, самые притягательные легенды – те, где Баал-Шем – центральное или же одно из главных действующих лиц.

Вероятно, сам он является какой-то совокупностью, итогом историй, рассказанных и рассказываемых о нем и его деяниях... Точнее: легенда о нем – это и есть он сам.

Тем не менее сын Сары и Элиэзера отнюдь не считался первым баал-шемом. Были до него другие Владетели Имени: Йоэль Баал-Шем, Элиягу Баал-Шем, Биньямии Баал-Шем. Все они были странствующими чудотворцами. Они пересекали реки и леса, посещали деревушки и города, добираясь даже до таких отдаленных мест, как Вормс и Лондон. Наконец, существовал таинственный Адам Баал-Шем, считающийся предтечей хасидизма. Ходят слухи, что он поручил сыну свои эзотерические писания для передачи их Баал-Шем-Тову. Независимо от того, кем считать этих людей – святыми или знахарями, – надо признать, что они более или менее справлялись со своим делом: к ним обращались, чтобы изгнать бесов, заклясть дьявола, исцелить женщину от бесплодия. Чтобы отличить Исраэля Баал-Шема от других, к его имени добавили слово “Тов”. Таким образом он стал Владетелем Святого Имени, а все остальные отошли на второй план, если вообще не были забыты. Остался он один, на недосягаемой для других высоте.

Не был Баал-Шем и первым хасидом. Не забираясь в исторические дали и не разбирая такие явления, как хасидизм Талмуда или XII века, сошлемся лишь на существование в период, непосредственно предшествующий появлению Баал-Шема, своего рода хасидских братств в Бродах, Баре, Кутах и Меджибоже. Они объединяли каббалистов и знаменитых ученых, среди которых были Гершон Кутивер, Нахман из Городенки, Нахман из Косова, Вулф Кицез, Ицхак Дрогобычский, Шабтай Рашковер. Кружки эти были весьма замкнуты – их участники желали оставаться избранным обществом. Чтобы отбить у возможных претендентов стремление проникнуть в элиту, они ввели правила приема, требующие от каждого кандидата не только превосходного знания Талмуда и каббалы, но и обязательства строго придерживаться практики аскетизма и “воздержания от пророчеств”. Говорят, будто сам Бешт пытался стать одним из них, однако знания его были сочтены недостаточными, и он получил отказ. Итак, хасиды имелись и до Бешта, но хасидизм в его нынешнем значении создан (или воссоздан) именно им. Он дал существующему термину новое содержание и форму.

Это оказалось нелегкой задачей. Прежде чем сплотиться вокруг Баал-Шема, многие из первых хасидов были его злейшими противниками, они упрекали его в том, что врата распахнуты чересчур широко. Но в конце концов все, за несколькими исключениями, покорились, опасаясь широких масс, его влиянию, и маленькие хасидские братства поглотило новое движение. Рабби Нахман из Косова был одним из таких исключений: он отказывался даже познакомиться с Баал-Шемом. Лишь после долгих и настойчивых уговоров своих учеников он согласился встретиться с ним лицом к лицу. Начал он с вызова:

– Говорят, ты можешь читать мысли?

– Да, – ответил Баал-Шем.

– Что ж, докажи. Скажи, о чем я сейчас думаю?

– О Боге, конечно, – сказал Баал-Шем, ничем не рискуя, ибо Бог должен присутствовать в каждой мысли каждого верующего еврея.

– Слишком просто, – справедливо возразил гость.

– Верно, – согласился Баал-Шем. – Это просто, поскольку все люди, в сущности, думают о Боге. Но все – по-разному. Хочешь, я расскажу, как это делаешь ты?

Рассказал он или нет – никто не знает. Правда, рабби Нахман не стал хасидом, однако с тех пор он не позволял критиковать Баал-Шема в своем присутствии. Он говорил: “Этот спор касается только нас двоих. Начался он давно. Это – спор между Давидом и Саулом, Гилелем и Шаммаем. И вам я запрещаю в него ввязываться”.

Больше повезло Баал-Шему с другими духовными руководителями – Пинхасом из Кореца, Яаковом-Йосефом из Полонного, Дов-Бером из Межирича. Первого он победил взглядом, второго – притчами, третьего – своим жаром.

Чтобы увеличить число своих последователей, Баал-Шем не жалел ни времени, ни сил. Он всегда находился в пути, неожиданно появляясь то здесь, то там, в лесах, на рынках, обращаясь к странникам, к богатым и бедным, к эрудитам и простым людям, всех превращая в своих приверженцев. А если к кому-то Баал-Шем относился с особой заинтересованностью, он не знал отдыха до тех пор, пока не встречался с ним и, если удавалось, вовлекал его в круг своих самых близких сторонников. Однажды, дабы порадовать Нахмана из Косова, он пустился в долгий и опасный путь, доказав тем самым, сколь малое значение придавал он расстояниям, если своим появлением мог доставить радость другу. Не раз проводил он в пути и дни и ночи только для того, чтобы встретить субботу с Яаковом-Йосефом из Полонного.

С теми, кого он любил и чтил, Баал-Шем – воплощенное благородство: внимательный, добрый, заботливый. Узнав, что один из его учеников предается неумеренному умерщвлению плоти, он нашел время написать ему длинное письмо, умоляя пощадить свое здоровье, даже дал ему несколько практических советов – что и когда есть и пить.

Однако в отношении ортодоксальных раввинов Бешт был крайне суров: “Когда-нибудь их разведется столько, что Мессии некуда будет ступить!” Не жаловал он и врачей: “Они желают объяснить все, а сами в недугах человеческих только то и замечают, что само в глаза бросается”. Учеников своих, людей большей частью простых и преданных, он любил, как отец или старший брат, обстоятельно вникая в дела каждого. И каждый ученик был уверен, что Баал-Шем встречается только с ним и только с ним и делится. Но однажды, гласит легенда, ученики поняли: все они равны в глазах Учителя. “И пребывали они в весьма долгом молчании...”

При этом, сосредоточив внимание на своих приверженцах, Баал-Шем старался не оставить в стороне и тех, кто не входил в его ближайшее окружение.

Его частые путешествия (он посетил более 50 городов и местечек), упомянутые в “Шивхей ха-Бешт”, предпринимались, в первую очередь, для вербовки последователей (апостолов, собственно говоря), которые могли бы стать потом руководителями общин. Он раздавал себя щедро, без остатка тем, кто нуждался в нем, не задумываясь о том, что многие из этих людей не могут ему пригодиться: всякий человек заслуживал его внимания. Баал-Шем попросту появлялся там, где сам он – или кто-то вроде него – был в данную минуту необходим. Там, где почти отчаявшийся, одинокий человек нуждался в добром слове, в утешении – появлялся Бешт.

Излучая необыкновенную духовную силу, он преобразовывал любого, приблизившегося к нему. Самые заурядные люди отзывались на его слово, и встреча с ним становилась главным событием их жизни. Стоило Бешту остановить на тебе взгляд – и тебе передавался его пыл. Старик крестьянин укрыл его от стужи – и, разбогатев, прожил до ста лет. Ребенок с жаром рассказал ему урок – что ж, он прославится. На свою беду вор повстречал Баал-Шема – и тот разоблачил его. Повернувшись к Учителю, он укоризненно произнес: “Если уж ты умеешь видеть, то почему не стараешься видеть одно хорошее?”

Итак, даже вор попадает в очарованный сад хасидской легенды.

Я до сих пор слышу, как дед говорит мне: “В мире Бешта никто не чувствовал себя обойденным”. Это относится и к его ученикам: для хасидов нет чужого, нет постороннего, для рабби не существует нежеланного хасида. Хасид, даже переставший исполнять необходимые предписания, все-таки остается хасидом и в конце концов будет спасен. Он будет спасен своими товарищами, чувствующими ответственность за его судьбу. Хасидизм Бешта исполнен солидарности.

В отличие от рабби последующих поколений, Баал-Шем не имел постоянной резиденции, не содержал двора, не прибегал к услугам секретаря, дабы тот служил щитом между ним и посетителями Он хотел оставаться доступным для каждого, кто придет поделиться своими бедами, своими страданиями. И он не просто принимал их, он встречал их на полдороге. Будучи вечно в движении, он не давал себе ни малейшей передышки и старался успеть повсюду, путешествуя то с кучером Алексеем, то с Цви-Гершем Сойфером Он жаждал положить конец всем ожиданиям, воплотить все чаяния. И если верить легенде, достигал цели. Он принадлежал всем.

Он обращался к мужчинам и женщинам (говорят, к женщинам чаще) в синагогах и на улицах, на ярмарках и в корчмах, в любое время дня и ночи. Чем больше людей встречал он, тем лучше! Не было ни слишком отдаленных мест, ни нестоящих людей. “До тех пор, пока ветвь не отсечена от дерева, надежда оправдана”,– говаривал он. И добавлял: “Чтобы вытащить из грязи себе подобного, нужно самому ступить в грязь”. По-видимому, он же сказал: “Мелкие цадики любят мелких грешников, великий цадик любит великого грешника”. Неудивительно, что, согласно народному преданию, он пытался прийти на помощь проклятым душам Саббатая Цви и Яакова Франка. Не судить других – это один из принципов Баал-Шема: не осуждать, а помогать было его назначением.

Совершенно беззаботно вращался он в довольно сомнительных, чтобы не сказать хуже, кругах: здесь, полагал Баал-Шем, он был нужнее, чем среди праведников. Разбойники искали его, дабы он рассудил их, воры испрашивали его благословения, и пьяницы избирали его своим исповедником. Умение слушать других он считал искусством и добродетелью.

Однажды увидел он пьяного, который заплетающимся языком пел печальную песню. Долго и внимательно слушал Баал-Шем, а потом заметил: “Когда человек исповедуется, путь, избранный им для этого, не имеет ровным счетом никакого значения. Не стоит от него отворачиваться”.

Он любил заглядывать в корчму, где мужики и охальники пили и горланили песни. Однажды привел он туда молоденького еврея-ешиботника: “Вы знаете, он поет лучше вас”. Через минуту все плясали под новый напев. Прошли годы. Шайка разбойников поймала на дороге еврея и уже готовилась отправить его на тот свет, как вдруг главарь, уставившись на бедолагу, спросил: “Ты умеешь петь?” – “Да” – “Пой!” И сразу же вспомнил еврей давнишний вечер и узнал бандита. Он спел и – спасся.

Вполне естественно, что о Баал-Шеме много говорили. Люди славили его могущество и повторяли его изречения. Еврейство бурлило, следя за его поразительным восхождением то со страхом, то с надеждой, а то и с обоими этими чувствами вперемешку. Никто не оставался безучастным: одни были за, другие – против этого необыкновенного человека. Казалось, он пребывает одновременно повсюду и его появление, подобно движению кометы, отбрасывало за собой хвост изумления или гнева. Брожение началось и среди ортодоксальных раввинов и среди рационалистов-эмансипаторов. Первые считали его чрезмерно революционным, вторые – чересчур ортодоксальным, и все старались быстро и действенно с ним управиться, пока не поздно – но уже было поздно. Легенда Баал-Шема зажгла воображение евреев с такой силой, что никто не мог остановить или хотя бы затормозить ее шествие. Он явился ответом на общую потребность.

XVIII столетие было не слишком ласково к евреям, жившим в наименее благоустроенных районах Центральной и Восточной Европы. Их не затронуло великое освободительное движение. Борьба против деспотизма и социальной несправедливости не ставила своей целью облегчение их страданий. Евреи (особенно евреи Польши и Украины) были предоставлены самим себе.

В обстановке полнейшего бесправия им приходилось покупать покровительство. Свобода и жизнь зависели от каприза местных помещиков, эксплуатирующих их коммерческие таланты. Если корчмарь или управляющий в конце недели являлся с тощим кошельком, его жестоко избивали и сажали в тюрьму. И некому было взять его на поруки. Так обстояло дело в местечках и деревушках, но никому не приходилось горше, чем еврею, жившему на отдаленном хуторе. Он чувствовал себя забытым, покинутым своими братьями.

В больших общинах возникали другие заботы. Барьеры стояли между учеными и неучеными, богатыми и бедными, духовными вождями и ремесленниками, между именитыми горожанами и простонародьем. Различные группировки взирали друг на друга с недоверием, злобой и обидой.

На верхушке социальной лестницы располагались светские руководители (люди, как правило, зажиточные, если не богатые), назначенные ими раввины, талмудисты, учителя. Тех, кто не обладал ни званиями, ни состоянием, – игнорировали. Те же, кто не блистал ни ученостью, ни благосостоянием, принадлежали к угнетенному классу, обреченному на полную беспомощность.

В духовном плане иудаизм переживал не менее серьезный кризис: существующие раввинские институты окостенели и стали слишком замкнутыми. Они запрещали любые отклонения, не допускали никаких индивидуальных усилий. Травмированные кошмаром лжемессий XVII века, раввины с подозрением смотрели на все новое, на все неизвестное. Того, кто отходил от строго традиционной интерпретации Закона или обещал слишком много, – немедленно обвиняли в ереси. Они считали, что иудаизм достаточно натерпелся от вдохновенных мистиков и демагогов. И чтобы сохранить традицию, ее окружили различными препятствиями. Тот, кто пытался их опрокинуть, подставлял себя непостижимо суровым репрессиям.

Еврей (у которого нет ничего, кроме памяти) помнит, как его мечты были разбужены и потом растоптаны Саббатаем Цви и его учениками. Он знает, что в изгнании надежда может превратиться в самую мучительную пытку, в самую страшную опасность. Чтобы остаться непоколебимым, нужно уметь ждать, уметь быть терпеливым. Чтобы остаться в живых, надо согнуться и покорно брести по узкой, зато привычной тропинке, отвергая зов неизведанного.

Но человек не может жить без мечты, без легенды. Вот почему правителем становится тот, кто несет ему и то и другое.

Однако, говорят, сам Баал-Шем не придавал славе никакого значения. В ночь, когда его посетило видение и он узнал, что пришло время покинуть горы, сбросить маску и принять свою судьбу – судьбу пастыря Израилева, сердце его чуть не разорвалось. Три дня и три ночи провел он в посте и страданиях, молясь об отмене повеления. Было ему тридцать шесть лет.

Однажды послал он своих учеников в далекую деревню навестить ламед-вавника, одного из тех тридцати шести праведников, без которых мир не уцелел бы. Баал-Шем сказал ученикам: “Человек этот похож на меня, как брат: мы одних лет, одного происхождения, у нас равные знания и одинаковые достоинства. Прежде чем опуститься с небес на землю, мы договорились при первой же возможности выполнить заповедь кибуд Эм – чти мать свою. А способ мы выбрали вот какой: чтобы не беспокоить своих матерей, решили не плакать. И мы сдержали слово. В присутствии матери я не проронил ни слезинки, но стоило ей уйти на рынок или в синагогу, я не мог удержаться от слез. Когда соседи упрекнули ее в бесчувственности, она никак не могла понять, в чем дело, и очень страдала от этого. Мой же друг следил за собой даже в отсутствие матери. Вот почему наверху решено было, что другу моему в награду позволено будет остаться скрытым праведником, в то время как я был осужден на славу”.

Почитатели защищали Баал-Шема от него самого. За всем известным Баал-Шемом, говорили они, скрыт Баал-Шем столь же великий, сколь непостижимый. Они, не колеблясь, ставили его в один ряд с Моисеем. По их словам, все, имеющее к нему отношение, исполнено святости: его учителем был пророк Ахия из Шило – тот самый, который учил Давида; рабби Ицхак Лурия и Шимон бар Йохай – наиболее почитаемые столпы каббалы – были ему ровня; и, наконец, не раз случалось ему беседовать с Мессией.

В письме к своему шурину рабби Гершону Кутиверу Баал-Шем поведал об одной из таких бесед. На вопрос: “Когда же наконец Ты придешь?”, Мессия ответил: “Когда источник твой переполнится и учение твое покроет всю землю”. Баал-Шем толковал даже с Ангелом Смерти – спросил его: “Почему ты уничтожаешь столько невинных и беспомощных евреев?” “Я делаю это ради Неба, ради любви к Господу и ради Его славы”, – ответил Ангел со зловещей иронией.

Согласно легенде, Баал-Шем заслужил это право благодаря “корням души”, то есть заслугам своих предков во всех поколениях. Похоже, однако, при всем том он избрал маску человека, который не может рассчитывать на наследственные дары, но должен тяжко трудиться ради каждой победы. Своим обаянием он был обязан только себе. Это одно из привлекательных положений хасидизма: все дано и тем не менее все приходится делать самому. Хотя силы дает Бог, человек должен суметь взять их у Него.

Баал-Шем был человеком из народа в полном смысле слова. Он не мог похвастаться известными предками, не занимал высокого положения в обществе, одним словом, ничто не связывало его с правящими кругами. У него не было ни официальных званий, ни влиятельных друзей, ни могущественных покровителей. Не было у него ни собственности, ни богатых поклонников. Он не мог даже претендовать на обширное знание Талмуда. Напротив, он любил прикидываться безграмотным невеждой, который неохотно и вымученно бормочет несколько основных молитв. Это частично объясняет его неизменный успех у неудачников – они отождествляли себя с ним. Если бы он был сыном раввина или илуем – сверходаренным человеком, он бы меньше тревожил воображение людей. Скромное происхождение Баал-Шема облегчало беднякам контакт с ним. Собственно, он являлся их сублимированным воплощением. Он говорил им то, что они хотели услышать: Бог помнит о каждом из них, каждый по-своему, в меру своих возможностей, влияет на судьбу своего народа. Он уверял их, что простая, но искренняя молитва стоит мистического заклинания и что жар чистого сердца ценнее жара, рожденного сложной и глубокой мыслью. Он сказал: “Извозчик, целующий святые свитки Торы, милее Богу, нежели ангелы, поющие Ему хвалу и ничем другим не занимающиеся”. Он призывал не доверять людям, претендующим на всеведение. “Вам хочется понять, истинный ли рабби этот раввин. Пойдите и попросите совета. Спросите, знает ли он, как прогнать дурные мысли? И если скажет “да” – знайте, что он самозванец”. Он говорил им, что гордость, проистекающая от знания, хуже невежества; что лучше искать, чем находить. Величие человека, учил он, заключается в способности к смирению. Пусть он начнет со смирения перед Господом: тогда он возвеличится и станет свободным. Иногда, объяснял он, достаточно просто верить в существование тайны; немного нужно человеку, чтобы состояться и возвыситься, если к этому он в самом деле стремится всем сердцем.

Баал-Шем учил радостью побеждать печаль: “Человек, который смотрит только на себя, не может не впасть в отчаяние, но как только поднимет глаза на окружающий его мир, радость откроется ему”. И эта радость ведет к абсолюту, к избавлению, к Богу. Вот какой была новая правда по определению Баал-Шема. И тысячи евреев с готовностью откликнулись на этот призыв, ибо нуждались в нем, чтобы жить и выжить. И тогда вслед за болью явилась радость, и она сплотила разобщенных и изгнанных. Радость человека, избавленного от одиночества, радость старого мудреца, ожидающего сдвига времени, радость отца, жаждущего рассказать, и детей, горящих желанием услышать. Баал-Шем был мгновением восторга и экзальтации в беспросветные времена немых сетований. Когда он умер, в 1760 году, спустя 24 года после начала своей деятельности, в Центральной и Восточной Европе не осталось ни одного незатронутого им местечка. Он стал искрой, без которой тысячи семей поглотила бы пучина уныния и безнадежности. И искра эта разгорелась в огромное пламя, разорвавшее кромешную тьму.

Однажды Баал-Шем пообещал ученикам показать пророка Илию. “Только всмотритесь внимательно”, – предупредил он.

Через несколько дней они увидели, что в Бет-Мидраш вошел нищий и потом вышел с книгой под мышкой. В другой раз они увидели, как нищий уносил с собой серебряную ложку. В третий раз он явился им в образе солдата-всадника, попросившего огонька для трубки. “Это был он, – сказал Баал-Шем, – тайна – в глазах”.

Его ученик рабби Давид Лейкес рассказывает: “После окончания последней субботней трапезы Учитель обернулся ко мне и попросил монету, чтобы купить вина. Конечно, денег у меня не было, но как мог я ослушаться? Я полез в карман и, вынув оттуда монету, ничуть не удивился”

Во сне Баал-Шем увидел своего будущего соседа по Раю. Проснувшись, он решил нанести ему визит и, явившись, увидел перед собой здорового, дородного и вполне земного человека. “Как замечательно скрывает он свою сущность”, – подумал Баал-Шем и попросил приютить его на несколько дней.

Бешт был убежден, что хозяин его живет двойной жизнью: наверно, встает по ночам для совершения – одному Богу известно каких – достойных деяний. Не тут-то было. До самого утра спал хозяин мертвецким сном, затем вставал, торопливо бормотал молитву и сытно завтракал. В обед он ел еще больше, а за ужином – в три раза больше, чем за обедом. Так продолжалось несколько дней.

“Дождусь субботы, – решил Баал-Шем, – может, именно тогда проявится его святость”. Опять задача: хозяин спал и ел больше, чем в течение всей недели. Не вытерпел Баал-Шем и обратился к нему:

– Поначалу я хотел задать тебе один вопрос, но теперь у меня появился другой: объясни мне, почему ты так много ешь?

– Что ж, я тебе скажу, – отвечал человек, – видишь ли, тут дело в моем отце. Он был хорошим евреем, добросердечным человеком, стремившимся угодить Господу. Его не занимали ни деньги, ни почести, ни даже собственное здоровье. Он жил только Торой и только для Торы. Однажды по пути в синагогу его схватили разбойники; они привязали его к дереву и велели лобызать крест. Конечно же, он отказался. Они безжалостно били его– все равно он отказывался. Тогда разбойники сожгли его на костре. А поскольку был он худым и слабым, то и горел совсем недолго: вспыхнул – и тут же сгорел. И я – свидетель этой истории, я поклялся: если когда-нибудь придет мой черед, они так просто от меня не отделаются. Я покажу им, что еврей – это не жалкая свечка. Нет! Я буду гореть так долго,

что они полопаются от злости! Вот почему я столько ем. Всю свою энергию, все свои желания я вкладываю в еду – и вовсе не потому, что я голоден.

– Да, понимаю, – улыбнувшись, ответил Баал-Шем. – Иди, продолжай. То, что ты делаешь, ты делаешь хорошо. И помолчав, добавил: – Мы еще поговорим об этом.

Однажды утром он вместе с учениками проходил по пустынному, безлюдному месту.

– Мне очень хочется пить, – пожаловался один юноша. – Я сгораю, я просто умираю от жажды.

Вокруг ни малейшего признака воды. Настоящая пустыня.

– Не беспокойся, – сказал Баал-Шем, – когда Бог создавал землю, Он предвидел твою жажду и предусмотрел средство утолить ее.

Вскоре они наткнулись на крестьянина, который тащил два ведра с водой.

– Мой хозяин совсем рехнулся, – проворчал мужик. – Что ни день – новые затеи. Вот сегодня послал меня ни с того ни с сего таскаться взад-вперед с коромыслом.

– Видишь, – сказал Баал-Шем ученику, – создавая мир, Он подготовил и это безумие – единственно для того, чтобы ты мог утолить жажду.

Это случилось в осенние праздники. В синагоге Баал-Шем провел всю службу с особым рвением и особенно сосредоточился на молитвах, связанных с избавлением. Покинув синагогу, ученики, движимые общим порывом, поспешили в убежище, расположенное на опушке леса, чтобы вместе ждать Мессию. Самый младший из них остался дома. И вдруг его осенила ужасная догадка: Мессия вот-вот явится, и не найдется ни одного человека, чтобы встретить его!

Со всех ног помчался он предупредить товарищей. Задыхаясь, рывком распахнул дверь и увидел их, сидящих вокруг стола в торжественном молчании. Он понял: они тоже убеждены, что долгожданный Спаситель – в пути и скоро они услышат стук посоха, возвещающий Его прибытие.

Ожидание затянулось далеко за полночь. Подавленные, они вернулись в город. Говорят, не прерви юноша их молчаливого бдения, тот, кого они ждали, мог бы появиться.

“Представьте себе дворец с несчетным количеством дверей, – сказал Баал-Шем своим ученикам. – Перед каждой посетитель находит сокровище. Удовлетворившись, он не испытывает нужды продолжать поиски. А в это время за дверьми в конце галереи царь ждет тех своих подданных, которые думают о нем больше, чем о своих сокровищах”.

Однажды утром он молился дольше обычного. Утомленные ученики ушли. Позднее учитель с грустью заметил: “Вообразите, что на верхушке дерева сидит редкостная птица. Стараясь добраться до нее, люди влезают друг другу на плечи, чтобы один из них мог вскарабкаться по этой живой лестнице на самый верх. Но те, кто стоит внизу, уже не в состоянии разглядеть птицу и поэтому, потеряв терпение, идут домой. Лестница рушится, и дивная птица улетает”.

В Симхат-Тора Баал-Шем предупредил своих последователей, чтобы вечером в синагоге они ничему не удивлялись: “Обещайте мне не смеяться”.

Они обещали.

И вот в синагоге Учитель призвал Семь Пастырей Мира, включая Адама, Авраама и Давида, взойти на возвышение (бима) и почитать Тору. Под конец он пригласил Мессию. Некоторым ученикам это показалось чрезмерной дерзостью, и они засмеялись. Тень омрачила лицо Учителя, и, казалось, целую вечность он отказывался взглянуть на них.

“Хотите знать, что представляет собой хасидизм? Знаете ли вы историю о том, как кузнец решил завести собственное дело? Он купил наковальню, молот, меха и принялся было за работу. Ничего не выходило – горн не разгорался. Тогда он пошел за советом к старому кузнецу. Тот выслушал его и сказал: “Да, у тебя есть все, что нужно для работы, все, кроме искры”. Искра – это и есть хасидизм”.

Чем сначала был хасидизм? Человеком. Баал-Шемом. Из его уст исходил мощный призыв к утешению, к единству. Его хасидизм не философская доктрина, не система социальной этики и уж тем паче не теософия, сдобренная фольклором и бунтарством. Тем не менее все это в него входило. Это было устремлением к синтезу, принятием того, что евреем можно быть самыми разными способами, ибо все пути куда-то приводят, если в начале их присутствует Бог.

Такой хасидизм ошибочно уподобляли пантеизму Спинозы. Для последователей Баал-Шема Бог не нейтрален и не является абстракцией. Он одновременно и союзник и судья человека в пределах всего сущего. Между ними ничем не заменимые узы – любовь. Бог сам нуждается в любви. Тот, кто любит Бога, в свой черед будет любим: любим человеком, любим Богом. Бога надо любитв в человеке, ибо любовь к Богу осуществляется через любовь к человеку. Кто любит только Бога, одного лишь Бога, исключая при этом человека, низводит свою любовь и своего Бога до абстракции. Хасидизм Бешта отрицает всякое абстрагирование.

“Бог – это тень человека” – изречение это было истолковано Баал-Шемом следующим образом: подобно тому, как тень следует за жестами и движениями тела, так Бог следует за движением души. Если человек милосерден, милосерден будет и Бог. Имя главной тайны человека – Бог, а имя Бога – это слово, изобретенное самим человеком – любовь. Любя, человек любит Бога.

Как раз в этом смысле, в терминах бештианского хасидизма, Бог присутствует даже в зле, даже в грехе. Активно участвуя в созидании, Он стоит на стороне человека. Кто бы ни творил, утверждает тем самым, что этот акт имеет значение, выходящее за пределы творческого действия. И что же такое любовь, как не творчество, при котором два существа сливаются в единое сознание, тысячи раз израненные и тысячи раз исцеленные? Таинство любви, как и таинство Бога – единение. Что над нами, то и внизу. Между нашим, явленным, миром и иным, грядущим, существует такая же связь, как между источником света и отражением. Бог не противостоит человечеству, и человек, несмотря на свою уязвимость и бренность, способен обрести бессмертие в мимолетном мгновении. Во вселенной человека все соединено между собой, ибо все имеет свой смысл.

Отсюда проистекает терпимость, проявляемая Баал-Шемом по отношению к грешникам. Он не отвергал их.

Если требовалось, он мог понять – но не принять – зло в других. Но зло, не осознанное как зло, он считал недопустимым. Вот почему он никогда не пытался обращать неевреев в иудаизм. Он предпочитал “обращать” евреев в хасидизм или, в более широком смысле, – в иудаизм.

Чтобы реализовать себя, учит нас хасидизм Баал-Шема, человек должен прежде всего сохранять верность своему сокровенному, настоящему, истинному “Я”: он не может помочь другим, если отвергает самого себя. Человек, любящий Бога и в то же время ненавидящий или презирающий его творение, – в конце концов возненавидит Бога. Еврей, который отказывается от своего происхождения, отвергает собратьев, чтобы внести так называемый вклад в общее дело человечества, в итоге предаст человечество. Это справедливо для всех людей.

“Берегись, твой кучер – опасный, испорченный человек, – сказал Баал-Шем ученику. – Я видел, как он прошел мимо церкви и не перекрестился. Если он не любит своего Бога, с чего он будет любить тебя?”

Вся концепция хасидизма заключена в этой истории.

Баал-Шем интересовался людьми гораздо больше, чем теориями. Теории могут подождать. Его последователи: Маггид из Межирича, Шнеур-Залман из Ляд, Нахман из Брацлава – сформулируют их позже. В тот момент куда важнее было передать опыт, нежели книжную ученость, интуицию, чем логику.

Главным делом Баал-Шема было создание связей на каждом уровне. Все, что заставляло людей собраться вместе, что укрепляло общину, представлялось ему благом; все, что разъединяло их, – злом.

Итак, он обратился к поэтическому образу, к мистической концепции – к собиранию рассыпанных искр, к конкретному делу. Функция человека – умерить одиночество, ибо тот, кто ратует за одиночество, избирает гибель.

Вот почему во всех его рассказах безымянные нищие, скитальцы играют столь исключительную и важную роль. Они тоже заставляют людей мечтать, они тоже являются звеньями, связывающими людей. Каждый дровосек может оказаться пророком, каждый сапожник – праведником,

каждый незнакомец – Баал-Шемом. Что есть человек если не звено в цепи между Адамом и Мессией? Разве не являет он собой нечто большее, чем собственное “Я”, разве не возвещает о большем, чем хотел бы получить? Пастух наигрывает мелодию – и Баал-Шем уподобляет его царю Давиду. Странник в лохмотьях вызывает смех – Учитель видит в нем Авраама. Если бы Баал-Шем смог встретиться с рабби Хаимом бен Атаром, ожидавшим его в Святой Земле, они совместно могли бы ускорить пришествие Мессии – так, во всяком случае, говорит хасидская традиция, придающая встречам особое значение. Любая встреча убыстряет шествие Избавителя. Два человека сливаются воедино – и мир уже не тот, что раньше; и если люди примут друг друга, все творение получит смысл, тот смысл, который они ему придадут. Это – новая идея, привнесенная в еврейскую жизнь хасидизмом. Личность не винтик чудовищного механизма: в ее власти изменить самые законы, которым она подчиняется, и самые взаимоотношения, существующие между Судьей, с одной стороны, обвиняемыми и свидетелями – с другой. Если правда, как утверждает Баал-Шем, что человек способен спрятать свет утренней зари, льющийся из-за темного леса, попросту закрыв глаза руками, верно и то, что он может вновь обрести его простым движением рук. Это как раз и совершил Баал-Шем. Благодаря ему, благодаря простому движению руки хасид открыл мир во всем его подавляющем величии и красоте.

А теперь давайте поговорим о чудесах, которые, как утверждают, Баал-Шем творил при жизни и даже после смерти. Рассказчик не упоминал о них ранее, поскольку они его смущают: они глумятся над его рассудком, над его склонностью к рационализму. Должны ли мы верить, что этот неуклюжий, застенчивый человек, достигнув самого расцвета сил, стал развлекаться, переустраивая мировой порядок? Утверждают, что он дал знания одним, а других лишил памяти, что он находил потерянные предметы и возвращал людям лошадей, сбившихся с пути. Говорят, он лечил больных куриным бульоном, прописывал средства от храпа и... уговаривал ксендза отказаться от целибата.

Наивные и ребяческие истории эти непременно вызовут у нас улыбку. А с другой стороны, кто знает – быть может, безыскусно записанные и передаваемые истории просто призваны испытать наш здравый смысл, или веру, или фантазию? Баал-Шем как бы находится за пределами всего того, что может вообразить человек. Поощрял ли Учитель эти истории? Своему слуге рабби Яакову он повелел пуститься в странствия и разбогатеть, рассказывая истории – о Беште, конечно. Но желал ли он, чтобы рабби Яаков или кто-либо другой дополняли и приукрашивали их по своему усмотрению? Не исходят ли эти преувеличения от него самого? И если да, то в чем заключалась их цель? Произвести впечатление на поклонников, которые привязаны к нему всем своим существом? Почему он, выказавший подлинное величие в самых разных областях, почувствовал необходимость, прибегнув к чудесам, показать, что ему подвластно потустороннее?

Не исключено, что он хотел показать еще одно звено, наличествующее между житейским опытом и мечтами человека, и показать, как можно превзойти опыт с помощью мечтаний? Рассмотрим эту гипотезу. Решимся сделать еще одно допущение – хотя, мол, сам Баал-Шем не нуждался в чудесах, в них испытывали потребность его будущие последователи, дабы закрепить позиции и овладеть умами. Им необходимо было верить, что Бог заинтересован в своих созданиях, что он внемлет всем голосам, им необходимо было верить, что чудеса все еще возможны, доступны даже им. Поэтому, вероятно, Баал-Шем и стал чудотворцем...

Похоже, все его удивительные, невероятные поступки продиктованы желанием объединить людей, предложив им песню как убежище и легенду как щит. Рассеянный и растерзанный еврейский народ нуждался в приливе новых сил – и Учитель обещал детей бездетным парам. Если он несся со “скоростью молнии”, то потому, что необходимо было освободить какого-нибудь корчмаря, заживо погребенного в темнице – всегда где-нибудь да случался еврейский корчмарь, которого барин бросил в тюрьму за недоимки, за то, что тот делал свое дело недостаточно (или же, напротив, слишком) хорошо. Враги измышляли очередные гонения? Учитель знал, где и какую молитву прочитать, чтобы разрушить козни. Ну а если кто-нибудь блуждал во тьме? Простым взглядом Баал-Шем возвращал его на путь истинный. Главная тема оставалась всегда одной и той же: отринуть отчаяние – задача самого человека. Лучше полагаться на чудеса, чем сидеть сложа руки. Изменяя себя, человек может изменить мир.

Таким образом, человеку дано принять свои противоречия. Обнаружить в гордости смирение, в великодушии – бесхитростность и чистосердечие, в правосудии – милосердие. Выбора нет: должно наделять смыслом то, что, быть может, его лишено, и научиться распознавать благодать в безликом, безымянном страдании.

Конечно, соглашаясь последовать за Баал-Шемом к последнему пределу восприятия, мы рискуем оказаться в мире, который реальным никак не назовешь. Самому Баал-Шему пришлось заплатить за это. Особенно к концу жизни он стал проявлять все возрастающие признаки раздражения и душевного угнетения и выражался “противно законам языка”. Он, посвятивший столько труда тому, чтобы его понимали, уже не мог этого добиться. Лица, происшествия, слова – он все забыл. Он потерял контакт с окружающими. Он бился головой о деревья, совершал какие-то странные, напоминающие пляску, телодвижения. Бешт раскаивался в том, что пользовался своей силой. Он перестал быть собой.

Однажды он говорил дольше обычного, и слова его были еще зажигательнее, чем всегда. Зачарованные ученики отдавали себе отчет в том, что присутствуют при неповторимом событии. Внезапно он остановился. И забыл все, что сказал. Забыл, что вообще говорил. Приблизительно в то же время случилось другое происшествие: как-то в микве Баал-Шем вдруг почувствовал, что погружается в воду. И только крик ученика: “Учитель!” – вернул его на поверхность.

Он сжег свою жизнь. И дал слишком много обещаний, которые Богу неугодно было исполнить.

В шестьдесят лет он заболел: внутренности разрывали его на части. Был Песах. Нарушив привычку, он праздновал святой день вдали от людей, погрузившись в молчание и непрерывные размышления. Через семь недель, в Шавуот, чувствуя приближение конца, он отдал близким подробные распоряжения о своих похоронах. Он просил их спеть около его ложа и пригласил миньян для последней молитвы: “У меня осталось два часа, чтобы поговорить с Богом. Увидев слезы на глазах своих верных учеников, он добавил: – Зачем вы плачете? Ведь я выхожу в одну дверь только для того, чтобы войти в другую”.

Рабби Пинхас из Кореца начал молиться за него. “Слишком поздно, – сказал ему Учитель. – Свершилось, и свершившегося не отменить”.

Символический момент, разъявший время и судьбу хасидизма. Конец целой эпохи. И рождение другой: хасиде -кое движение продолжило дело Бешта, распространилось и шло от победы к победе, от триумфа к триумфу, свежим воздухом врываясь в душные халупы, сотрясая рутину жизни, поддерживая больных в их страданиях и приговоренных в их смиренном или вопрошающем молчании.

В течение двух следующих веков легенда Бешта всплывала не раз, когда судили его последователей: она помогала людям выживать, а иногда готовиться к смерти. Она явилась даже в царстве ночи. Еврейский поэт видел: где-то там, на Востоке, у рвов, доверху заполненных трупами, стоял Баал-Шем. И вдруг к великому гостю протянулись руки и послышался крик: “Добро пожаловать, рабби Исраэль, Баал-Шем-Тов, спасибо тебе за твои чудеса, рабби Исраэль, сын Элиэзера!”

Итак, в царстве хасидской легенды Баал-Шем провожает своих учеников до самого края ночи. Опять чудо? Конечно же нет. Смерть отрицает чудеса. Смерть миллиона детей отрицает нечто большее, чем чудеса.

Что не может не изумлять нас, так это то, что хасиды оставались хасидами в стенах гетто, в лагерях смерти. Под топором палача они прославляли жизнь. Пораженные немцы шепотом передавали друг другу рассказы о евреях, которые танцевали в катящихся в Биркенау вагонах для скота. Хасиды праздновали Симхат-Тора. А еще были те, кто в блоке 57 в Аушвице старались заставить меня присоединить свой голос к их пылким песнопениям. Были ли это чудеса, иные из которых не удались? Возможно.

И еще одно. Искра, вспыхнувшая в Карпатских горах, не угасла. Напротив, она питает наше собственное колеблющееся пламя. Укрепившись в Иерусалиме, хасидизм вновь

охватывает диаспору. Трудно вообразить более необычное явление: потеряв в Катастрофе почти всех своих последователей, хасидизм закипел вновь энергией. На Любавическом подворье в Бруклине можно встретить сотни молодых людей со всех концов мира. Я встречал хасидов в Ленинграде, в Клеве, Москве и был глубоко тронут их скрытой верой.

И все они старались определить себя применительно к давно ушедшим учителям.

Они живут в Америке, но они – лизенские, межиричские или рижинские. Нет больше евреев в Вижнице, но есть вижницкие хасиды по обе стороны океана. Это справедливо и для других ветвей хасидизма или хасидских династий. Гер, Косов, Садигора, Карлин – эти царства просто перенесли свои столицы в другие места. Любавич находится повсюду, кроме Любавича, Сигет и Сатмар уже не в Трансильвании, а там, где живут и помнят все сатмарские и сигетские хасиды. И живут истории, оставленные нам Бештом, чтобы мы переживали их, как свои собственные. Именно это – наиболее поразительное, наиболее трогательное из его чудес.

Достойны ли мы этих историй и легенд? Как сказать. Способны ли мы еще повторять эти легенды без ущерба для их непосредственности? Как сказать. Можем ли мы и теперь со страстью и благодарностью перечислять: алеф, бет, гимел, далет – так же, как некогда, давным-давно, произносил их он, чтобы словом освободить нас от изгнания? Способны ли мы еще начать все сначала?

УЧЕНИКИ

Вот история о том, как рабби Яаков-Йосеф из Полонного приобщился к хасидизму.

Однажды утром явился он в Шаргородскую синагогу и увидел, что она пустует.

– Где же наши евреи? – спросил он служку.

– На рынке.

– Все? И это в час, когда им следовало бы молиться?

– Видите ли, там какой-то незнакомец рассказывает истории. А говорит он так, что никому не хочется уходить.

– Какое бесстыдство! Ступай и немедленно приведи его сюда.

Делать нечего, и служка повиновался, ведь это – его обязанность. Он побежал на рынок, пробрался сквозь толпу и передал повеление рассказчику.

– Прекрасно, – сказал незнакомец, – я иду. Рабби не встал ему навстречу:

– Кто ты такой, и как осмеливаешься ты совращать общину с путей Господних?

– Не сердись, – сказал пришелец, – такой рабби, как ты, никогда не должен поддаваться гневу. Вместо этого выслушай историю.

– Что? Еще история? Похоже, твоя наглость не знает границ. Ты поплатишься за это.

– Гнев – это то, что нужно держать в узде, – мягко заметил пришелец. – Послушай меня...

Что-то в его голосе взволновало рабби, и он замолчал. Он не мог не слушать, такого с ним раньше никогда не бывало.

– Эта история случилась со мной, – произнес Баал-Шем. – Я ехал в повозке, запряженной тремя разномастными лошадьми, и ни одна из них не ржала. Я не мог понять– почему? До тех пор, пока мы не встретили по дороге крестьянина, который крикнул мне, чтоб я ослабил поводья. И в ту же секунду все три лошади заржали.

Ослепительной вспышкой предстал перед рабби из Шаргорода смысл притчи. Чтобы душа трепетала и звучала, она должна быть свободной: обилие запретов душит ее.

И он начал плакать. Он рыдал так, как никогда не рыдал раньше: свободно, неудержимо, без всякого видимого повода. Что случилось позднее – хорошо известно: рабби Яаков-Йосеф стал одним из столпов нового движения.

“Человек не одинок, – сказал Баал-Шем своему товарищу, рабби Пинхасу из Кореца. – Прошлое отягощено значением. Оно наполняет наше одиночество. Ты и я, все мы должны отдавать себе в этом отчет. Давным-давно, в Египте, каждый из нас старался сохранить святой язык, имена наших предков и память о Завете. У ног пророков каждый из нас получал наставления. Каждый из нас следовал за Йохананом бен Заккаем в изгнание, каждый из нас внимал устрашающим словам Шимона бар Йохая. Вот почему мы должны оставаться вместе”. И они оставались вместе.

Блистательный и скромный человек, но неистовый индивидуалист, рабби Пинхас из Кореца настойчиво искал свой собственный путь, вместо того чтобы просто следовать за Учителем – и вообще за учителями. Оттого он и не объявил себя учеником Баал-Шема, будучи, однако, его другом.

Хасидская традиция гласит, что рабби Пинхас из Кореца научился у Баал-Шема трем вещам, правда, не говорится каким именно. Взамен рабби Пинхас научил трем вещам Баал-Шема – возможно, тем же самым.

Он горевал, что у него нет голоса: “Если бы я мог петь, я бы заставил Бога жить среди людей”.

Он не видел проку в почестях и богатстве. Несмотря на свою бедность, рабби Пинхас говорил: “Я никогда не желал того, чего бы у меня уже не было”.

Став Учителем – против своего желания – он сказал: "Всему, что я знаю, я выучился раньше, сидя в стороне в последнем ряду у печки. А вот теперь я восседаю здесь на почетном месте – и я не понимаю..."

Многочисленные поклонники так беспокоили его, что он умолял Бога сделать его отвратительным в глазах людей. Желание было удовлетворено. С тех пор его избегали. Но в результате одиночество рабби Пинхаса легло тяжким бременем на его жену. Позже оно и его стало огорчать. Тогда он упросил Бога вернуть ему подлинные черты и признал, что человек не должен выдавать себя за кого-то другого.

Его страстью было возвращать выкрестов в лоно Израиля. Он полемизировал с ними, был открыт и никогда не обходил острых углов. Он объяснял преимущества раскаяния, доказывал его возможность, а в заключение уговаривал выкрестов прочесть вместе с ним “Шма, Исраэль”, прибавляя: “Ведь это вам ничего не стоит”. Чтобы порадовать его, некоторые соглашались.

Однажды ему сообщили, что несколько вероотступников требуют доказательства бытия Божия. Он кинулся в синагогу, открыл Ковчег Завета, схватил свитки Торы и

вскричал: “Я клянусь, что Бог существует, разве этого доказательства мало? Что еще им надо?!”

Правда была для него высочайшей добродетелью. Он как-то сказал: “Если бы все люди говорили правду, не пришлось бы ждать Мессию: он пришел бы давным-давно”.

Во время подготовки к путешествию в Святую Землю рабби Пинхас из Кореца заболел. Дрожа в лихорадке, в бреду он говорил только о смерти. Никогда не видели его таким подавленным и страдающим. Снова и снова призывал он своего друга рабби Хаима из Красны, умоляя не покидать его одного: если ты останешься со мной, я меньше буду бояться Ангела смерти”. Рабби Хаим находился в соседней деревне. Была суббота. Срочно созванный Совет раввинов разрешил послать за ним гонца. Рабби Хаим прибыл на следующий день. Слишком поздно.

Несмотря на свои богатства, ученость и почести, которыми его осыпали, рабби Нахман из Косова принадлежал к хасидскому братству, практикующему аскетизм. В нем сидел бунтарский дух – он противопоставлял себя всем. Хасиды считали его антихасидом, а для врагов Баал-Шема он был его приверженцем.

Когда ему указывали на то, что, вопреки традициям предков хасиды пользуются новым молитвенником, он раздражался: “С чего это вы беспокоитесь? Почему вы уверены, что все ваши предки попали в рай?”

С самого начала дружбы между рабби Нахманом из Косова и Баал-Шемом их отношения были и оставались двусмысленными. Однажды Баал-Шем обронил довольно странное замечание: “Рабби Нахман из Косова пытается поймать, хуже того – убить меня, но это ему не удастся”.

“Знаешь, кто отменил небесное повеление, которое навлекло бы страшные бедствия на наш народ? – спросил Баал-Шем рабби Нахмана из Городенки. – Я скажу тебе. Отнюдь не я, не ты, не руководители общины. Молитвы наши, посты наши – все было напрасно. Спасла нас простая женщина, женщина из народа. Вот как это случилось. Она пришла в синагогу. Слезы струились по ее лицу, и сказала она Всемогущему: “Владыка небесный! Отец Ты нам или нет? Почему ты не хочешь внять голосу детей Твоих, умоляющих Тебя? Ты видишь – я мать, и детей у меня много – пятеро. Когда они проливают слезы, сердце мое разрывается. Но у Тебя, Отец, у Тебя их намного больше. Ведь каждый человек – Твое дитя, и каждый плачет, плачет и плачет. Неужели Ты, даже если сердце Твое сделано из камня, можешь оставаться безучастным?” Бог признал ее правоту”, – закончил Баал-Шем.

Рабби Давид Кицес очень любил путешествовать. Однажды на каком-то далеком острове встретил он человека в восточных одеждах, который принялся дотошно, до малейших подробностей расспрашивать его о положении евреев в Центральной Европе. “Слава Богу, – отвечал рабби Давид, – все в порядке”.

“Несчастный, – выговаривал ему позже Баал-Шем, – ты должен был поведать ему о наших страданиях. Ты должен был кричать, вопить о наших бедах. Понимаешь ли ты, КТО задавал тебе вопросы?”

Рабби Давид Лейкес плакал всего лишь один раз: в день смерти Баал-Шема.

Рабби Давида любили за безудержную заразительную жизнерадостность. Молитвы приводили его в восторг. Даже сетования превращал он в песню.

Он пережил свою жену, четырех сыновей и трех дочерей. В трауре, одинокий, встречал он 74 год своей жизни. И все же он не поддался скорби. “Дабы воздавать хвалу Богу, должно жить, – сказал он, – а чтобы жить, нужно наслаждаться жизнью, наслаждаться жизнью вопреки самой жизни”.

И он снова женился – на хозяйке постоялого двора. И она родила ему трех сыновей и дочку.

Рабби Давид довольствовался должностью председателя раввинского суда, и ум его до конца оставался ясным. Было ему сто лет, и, лежа на смертном одре, он услыхал судебные прения в соседней комнате и пожаловался: “Почему вы оставили меня в стороне? Всю жизнь свою я помогал Богу в Его работе, внизу. Разве настало время отстранить меня от службы?”

И он выслушал свидетелей, отметил противоречия в их показаниях и вынес приговор. Минутой позже, с безмятежным и просветленным лицом, он произнес свои последние слова: “Вот, я покидаю один суд, чтобы предстать пред другим”.

Рабби Лейб, по прозвищу Шпольский дедушка, говаривал: “Если б мне довелось увидеть Баал-Шема во второй раз, может, я бы и стал кем-то”.

Но ему не надо было “становиться”

Он славился добросердечием, простотой, приветливостью, и его прозвище вполне подходило ему. Шпольский дедушка играл с детьми и любил истории. Он обладал способностью делать людей счастливыми. А еще он был первым рабби, превратившим танец в ритуал. Наблюдая, как он кружится и раскачивается, сын великого Маггида из Межирича воскликнул: “Твой танец значит больше, чем мои молитвы!”

Подобно большинству хасидских учителей его поколения, он вел бурную и беспокойную жизнь до того как снискал известность. Он входил в сборище бродячих нищих, которые скитались от деревни к деревне, вызывая то смех, то негодование, зарабатывая за одно и то же то аплодисменты, то затрещины. Ему едва удалось бежать, когда один известный цадик чуть не угадал его истинное лицо.

В числе прочих приключений рабби Лейбу пришлось пережить двухмесячное заключение в тюрьме. Перед побегом ему удалось склонить к раскаянию конокрада, так что бежали они вдвоем; позднее будущий рабби стал синагогальным служкой, и лишь тогда их пути разошлись.

“До того, как родиться, – рассказывал он, – я отказывался от жизни. Стоит ли тяжко трудиться среди смертных, мучимых собственными слабостями? Чтобы я согласился появиться на свет, мне разрешили выдвинуть определенные условия. Я поставил четыре: чтобы я никогда не болел, чтобы мои будущие дети стали честными и простыми евреями, чтобы я никогда ничего не забывал – и еще одно, которое я не имею ни желания, ни права разглашать”.

Эта история имеет продолжение:

“Знаете ли вы, кто в конце концов заставил меня думать по-иному? Крестьянин с лопатой в руках обратился ко мне, словно к старинному приятелю: “Эй, послушай, – сказал он. – Рассуди хорошенько: я тружусь без передышки, чтобы дать хоть немного радости и отдыха людям, которые в этом так нуждаются. А ты? Лежишь тут, как будто ты не человек – венец всего сущего. Почему ты отказываешься помочь мне?” – Понимаете, – прибавлял Шпольский дедушка, – против ангела я бы устоял, но не против него. В общем... Знаете, кто это был? Да, сам Баал-Шем”.

Рабби Лейб всегда держал сторону человека, защищая его даже от Бога.

О “Господи, Ты не прав. Ты наполнил книги адом, а сердца желанием. Разве удивительно, что человек позволяет себе соблазниться злом? Ах, если б все было иначе...”

В другой раз он сказал: “Если Ты думаешь, будто сумеешь вернуть народ Свой на правильную стезю, причиняя ему страдания, то я, Лейб, сын Рахели, ручаюсь Тебе, что Ты не добьешься успеха. А раз так, зачем стараться? Спаси детей Своих, даруя им радость и избавление. Поступая таким образом, Ты ничего не теряешь, а приобретешь все...”

И еще: “Господи, спаси народ Свой, пока не поздно. Иначе Тебе просто некого будет спасать”.

Голод опустошал страну. Шпольский дедушка созвал суд в составе десяти ученых талмудистов: “Мне нужно, чтобы вы вынесли постановление. Я обвиняю Того, Кто убивает своих детей”.

И он цитировал тексты и толкования, указы и решения, доказывая, что Бог несправедлив, что Он не исполняет своих обязанностей по отношению к человеку.

Разбирательство длилось три дня. Затворившись от остального мира, суд без страха и предубеждения изучал иск, рассматривая его со всех точек зрения, взвешивая все доводы, и наконец вынес приговор: “Поскольку Отец всякой твари несет ответственность за ее прокормление, пусть Он положит конец голоду”.

Была у Шпольского дедушки привычка: во время новогодней службы, перед тем, как раздастся звук шофара, уединяться в своей комнате на часок-другой. Зачем? А затем, чтобы поговорить с Богом на языке, который не был языком молитвенника: “Не думай о грехах людей, молю Тебя, подумай об их добрых делах. Воистину, их меньше – я согласен. Но ведь они ценятся куда дороже. Поверь, не так-то легко быть хорошим человеком в этом мире. И если бы я собственными глазами не видел, что человек, несмотря на все препятствия, способен на доброту, я ни за что не поверил бы этому.

Итак, я прошу Тебя: не будь жесток со своими детьми. Как ни редка у них доброта, именно она должна тебя удивлять”.

Когда рабби Нахум из Чернобыля пришел к Баал-Шему, тот сказал своей жене: “Хана, погляди на него: это вор”. – “Кто вор? Да он святой!” – “Вор, говорю тебе. Он хочет весь Рай для себя одного”.

Гостю он заявил: “Ты хочешь, чтоб я взял тебя к себе? Ладно. При одном условии: ответь мне, чем отличается ночная молитва, известная под названием “Тиккун Лея”, от другой, называемой “Тиккун Рахель”?”

Рахель и Лея – две жены Яакова. Эти молитвы читают в полночь и именно в полночь скорбят о разрушении Храма и об изгнании Шхины.

“Кажется, я знаю разницу между ними, – прошептал рабби Нахум, – то, что Лея совершила слезами, Рахель – и более прекрасная, и более счастливая – совершила радостью”.

Почему праведник должен заботиться о бренных мирских делах, обо всех людях?

“Вообразите себе человека, сидящего на крыше, – объяснил рабби Нахум. – Внизу, в пыли он видит жемчужину. Как он ее поднимет, если не спустится?”

Однажды он внезапно остановился посреди проповеди: “Братья мои, внимательно слушайте мои слова, даже если вы в них ничего не поймете. Так уж лучше привыкайте к этому”.

Он говорил также: “Я куда больше боюсь своих добрых дел, приносящих мне удовольствие, чем злых, которые внушают мне отвращение”.

Он вел простую и скромную жизнь: “Я люблю нищету. Это Божий дар человеку, сокровище”.

Рабби Михлу из Злочева задали каверзный вопрос:

– Ты беден, рабби, и все же каждый день благодаришь Бога за заботу о твоих потребностях. Разве это не ложь?

– Вовсе нет. Видите ли, бедность для меня – потребность.

Он говорил: “Сознание человека находится в постоянном движении. Мое – следует за великими людьми в их восхождении и привлекает малых, чтобы поднять их вместе со мной”.

Это его слова: иногда святость – всего лишь нечистое искушение.

Вот одна из его молитв: “Отец небесный! У меня только одна просьба: не допусти меня воспользоваться разумом против истины”.

До того, как открыться людям, рабби Михл ютился с семьей в лачуге. Было это в Ямполе. Его считали сумасшедшим, поскольку во время молитв он обычно бился головой о стену до тех пор, пока она не окрашивалась кровью.

Баал-Шему пришлось уговаривать его занять пост рабби-проповедника (маггида). Люди боялись его, жаловались, что он видит их насквозь. Действительно, ему достаточно было взглянуть на лоб человека, чтобы угадать его грехи. Однажды прихожане явились в синагогу в шапках, надвинутых на самые брови. Он с досадой заметил: “Неужели вы верите, будто укроетесь от меня шапками?”

Как все ученики Баал-Шема, он страшился гордыни: “Когда я предстану перед Создателем, Он спросит, почему я не научился всему тому, чему человек может и должен научиться за время пребывания на земле? И я отвечу: “Не осуждай меня – я был недостаточно умным, но вряд ли это моя вина”. “Тогда почему ты не отказался от земных удовольствий и не посвятил всего себя служению Господу?” “Ты не должен винить меня, – скажу я, – у меня просто не хватило для этого телесных сил”. Потом суд разберет, помогал ли я людям. Я буду вынужден признать, что и здесь мне частенько не удавалось исполнить свой долг. Оправдываться я смогу лишь тем, что сам всю жизнь нуждался. Но, видится мне, под конец один из судей, не сдержав гнева, воскликнет: “Одного я не в силах понять. Ты не жил, не молился, как тебе следовало, чем же ты так кичишься?” И на это, – говорил рабби Михл, – на это обвинение у меня не найдется ответа”.

Рабби Вулф из Збаража, человек бесконечно благочестивый, бесхитростный, каждый вечер, перед тем как лечь спать, повторял: “Я отказываюсь от своих прав на все, чем владею. Все, что принадлежит мне, более не мое. Значит, не беда, если воры что-нибудь украдут, ведь они не нарушат закон”.

Однажды в его присутствии жена поссорилась со служанкой. Увидев, что женщины отправились в раввинский суд, он встал, надел субботнюю одежду и последовал за ними. “Зачем ты беспокоишься? – спросила жена. – Обойдусь без твоей помощи”. “Ты-то да, а служанка? Тебя они знают, а ей, бедной сиротке, никто не поможет”.

Своему кучеру он сказал: “Пожалуйста, выбрось кнут. Даже если лошадь действительно заслуживает кары, почему ты считаешь, будто именно тебе предназначено наказать ее?”

Как-то ему донесли, что такие-то евреи поздно ночью играли в карты.

“И вы хотите, чтобы я осудил их?! – вскричал он. – А почему я? И во имя чего, за какое преступление? Они засиживаются допоздна? Но ведь это прекрасно – сопротивляться сну. Они сосредоточивают свое внимание на игре – и это тоже похвально! Рано или поздно на карты они махнут рукой, а дисциплина ума и тела останется. И это время они тогда посвятят Богу. С чего же мне осуждать их?”

Как-то он участвовал в церемонии обрезания. Выглянув на улицу, он заметил дрожащего от холода кучера: “Внутри тепло, – сказал он ему, – пойди согрейся, выпей и съешь чего-нибудь”. – “А кто же присмотрит за лошадьми?” – “Я”.

Кучер сделал так, как пожелал учитель.

Через несколько часов люди нашли рабби Вулфа: весье снегу, замерзший, он прыгал с ноги на ногу. До него просто не доходило, почему, собственно, гости подняли такой шум.

Легенда изображает рабби Гирша, сына Баал-Шема, застенчивым и малопримечательным человеком. В то время, как отец его умирал, рабби Гирш заснул. Его пришлось разбудить и привести к смертному ложу Учителя, и тот заговорил с ним, однако рабби Гирш ничего не понял. Его призывали возглавить движение, но убедились, что ему недостает авторитета. Он ушел в себя и в последние годы жизни беседовал только со своим покойным отцом. Во сне он спросил его: “Как следует служить Богу?” Баал-Шем поднялся на высокую гору и ринулся в пропасть. “Вот так”, – ответил он.

В другой раз Баал-Шем явился ему в образе горы, объятой огнем и извергающей тысячи языков пламени: “И вот так тоже”.

Запись опубликована в рубрике: .
  • Поддержать проект
    Хасидус.ру