Статья была
опубликована в израильской «Едиот ахронот», где ее автор работал
корреспондентом. Сейчас Шломо Шамир — репортер газеты
«А-арец».

Я составил длинный
список вопросов и долго внутренне готовился. Многие годы я ждал этой встречи с
одним из духовных столпов нашего поколения Любавичским Ребе Менахемом-Мендлом
Шнеерсоном. И вот я стою перед его дверью, еще несколько мгновений — и я к нему
войду. В соседней комнате сидели несколько молодых людей, склонившись над
огромными пожелтевшими томами Талмуда. В скромно обставленной приемной было
пусто и тихо. Секретарь открыл дверь — я вошел. Ребе приподнялся в кресле, пожал
мне руку, усадил напротив. У него были голубые глаза и седая борода, а улыбка
такая теплая, что могла бы растопить все нью-йоркские сугробы.

О вере

Я провел у него два
часа. В час ночи дверь за моей спиной отворилась, вошел помощник, шепнул на
идише: «Уже поздно». Но Ребе продолжал. Он говорил полтора часа без остановки.
Это был монолог о вере.

Не о необходимости
веры, не о святости и ценности веры, не о способах, с помощью которых можно
приблизить евреев к вере, но о вере, которая живет в сердцах нынешних евреев,
особенно тех, кто в Эрец Исроэл.

Любавичский Ребе
исполнен безграничной любви к народу и земле Израиля. Он верит в них и в то, что
Земля Израиля наполнена верой и живут на ней глубоко верующие люди. Они верят в
Б-га и его обещание, данное нашему праотцу Аврааму: «Детям твоим я отдам эту
землю».

— Каждый живущий
сегодня в Израиле еврей — человек верующий, — сказал он, — хотя порой даже не
подозревает об этом. Земля Израиля — «сосуд, переполненный верой», ждущий искры,
которая разожжет в нем пламя.

Возьмем, к примеру,
мужчину-еврея, который живет в Эрец Исроэл и состоит членом коммунистической
партии. Он коммунист? Я убежден, что он очень верующий человек. Вот он живет с
женой и детьми в стране, окруженной врагами, которые хотят уничтожить и его, и
его детей. Что держит этого еврея в Эрец Исроэл? Вера в марксизм? Не думаю. Он
живет в Эрец Исроэл и, когда надо, встает на его защиту, потому что, возможно,
сам того не понимая, он верит в Б-га и в то, что Эрец Исроэл была дана Им народу
Израиля. Нам надо лишь пробудить в нем осознание веры и научить его соблюдать
заповеди. Мы должны научить его, что соблюдение Субботы и законов кошерного
питания, возложение тфи-лин — это естественное продолжение веры, живущей в
нем.

Как это
делается?

Как мы это делаем?
Как мы находим путь к этим великим и бесценным верующим людям? Нужно ли нам
разворачивать кампанию религиозной асбара (разъяснение, пропаганда — этот
термин часто используется в Израиле). Или сначала нам следует найти мудрых
вождей?

— Нет, — сказал
Любавичский Ребе. — В асбара нет необходимости, а великие вожди нужны для того,
чтобы создать что-то там, где нет ничего. Но вера уже существует. Она — внутри
каждого еврея и ждет только, когда ее высвободят.

И еще он
сказал:

— В Торе народ
Израиля назван «армией» («Цивойс Ашем») лишь единожды — в рассказе об Исходе из
Египта. Сейчас мы живем в таких же условиях. Мы стоим на пороге нашего
собственного исхода из диаспоры к избавлению, и поэтому народ Израиля сегодня —
как армия.

Каждый из нас солдат.
Вы, я, юноша, читающий в соседней комнате… В армии самое важное — это
дисциплина, поэтому сегодня от нас тоже требуется дисциплина. Наша первейшая
обязанность — подчиняться командам. Лишь потом мы можем попросить
объяснений. Было уже сказано у горы Синай: «Мы будем делать и слушать». Сначала
надо делать. Потом те, кому это будет нужно, получат объяснения и
толкования.

Сегодня нам не нужны
вожди. Мы — солдаты, от нас требуется действие, и каждый должен выполнять
требуемое в соответствии с тем, как это может только он. Цель такова: зажечь
искру.

Как? Любавичский Ребе
дал прямой, ясный и смелый ответ. Не посредством асбара. Времени слишком мало.
Сегодня мы должны настаивать, должны требовать — не просить, не уговаривать, не
объяснять, но требовать. Требовать столько, сколько может быть дано, и самое
трудное — то что можно получить, причем чем больше, тем лучше.

Нынешняя молодежь
ищет сложные пути, ищет трудности. А начинать надо вот с чего: бери столько,
сколько можешь. Мы должны требовать многого. Не просить, не умолять, не бояться,
что хотим слишком многого. Мы должны говорить с верующими с твердостью и
искренностью людей, которые хотят только добра своему ближнему. Именно
искренность поможет добиться успеха.

Мы много раз уже
убеждались, говорит Ребе, что при чрезвычайных обстоятельствах, в критические
моменты, когда полыхает огонь, наша молодежь готова к самоотверженным поступкам,
к жертве. Она хочет слышать команды, а не объяснения. Команды совершать нечто
трудное, сложное, а не легкое и простое. Еврей по своей натуре не боится
испытаний. Еврей по натуре дерзок. Мы — «упрямый народ», способный к
самопожертвованию. Народ-мятежник.

— Сейчас людям
интересно не понимать, а знать. Даже наука нацелена больше на знание, чем на
понимание. Нужно нам религиозное знание, а не асбара. И если у кого-то в Израиле
есть вопросы и сомнения, как мы уже говорили, может возникнуть гораздо больше
вопросов и сомнений относительно его желания жить в Эрец Исроэл (что, впрочем,
он с радостью делает). Я не хочу сказать, что не надо иногда объяснять или
обсуждать, но сегодня нам непозволительно тратить много времени и слов на дебаты
и асбара. Мы живем в эпоху поступков, и мы должны требовать поступков. Много
поступков.

Указующий
перст

Пальцы у него были
длинные и тонкие, как у пианиста. А когда он хотел обратить на что-то особое
внимание, он поднимал указательный палец — требовательный и властный. Он
продолжал:

— Среди нас есть
много таких, кто живет в отчаянии. Они разочаровались в нашем духовном
состоянии, не верят, что можно хоть что-нибудь изменить. Кое-то воздевает очи к
небу: «Только Г-сподь на небесах нам может помочь». Это опасно.

Очень опасно в наше
время предаваться отчаянию и надеяться лишь на помощь небес. Тесть однажды
сказал мне: «В Талмуде говорится, что перед приходом Мошиаха «станет больше
высокомерия, мудрость ученых мужей будет расходоваться на низкое, правды не
будет, лицо поколения будет напоминать морду собаки» и так далее. В заключение в
Талмуде написано: «На кого можем мы опереться? На Отца нашего Небесного!»». Мой
тесть воскликнул: «Опираться (полагаться единственно) на нашего Отца Небесного —
это очередное из перечисляемых в Талмуде бедствий».

Сейчас еврею не
позволяется говорить: «Б-г на небесах поможет мне, ибо я сам больше ничего
сделать не могу». Это ужасная, опаснейшая ошибка. Именно сейчас каждый из нас
обязан зажечь искру в «сосуде, переполненном верой». И в каждом еврее есть эта
искра.

Я тоже знаю хасидов,
которые пребывают в отчаянии и спрашивают меня: «К чему все наши труды?
Что изменится, если мы уговорим какого-нибудь еврея, много лет не надевавшего
тфилин, вновь начать это делать?» Я им отвечаю: «Мы живем во времена смертельной
духовной опасности и должны делать все возможное, даже если сомневаемся в том,
что это поможет».

И никто не знает,
помогли ли его поступки или, избави Б-г, нет. Я помню, как много лет назад мой
тесть стал посылать учащихся ешивы в отдаленные города Соединенных Штатов — они
должны были отыскивать там евреев и возвращать их в иудаизм. Помню, однажды двое
учащихся вернулись из такой поездки подавленные. «Мы проездили несколько недель,
но ничего не добились — никто не пожелал нас слушать».

Я рассказал об этом
своему тестю, а он ответил мне: «Возможно, сами они об этом и не догадываются,
но они во многом преуспели. Сегодня я получил письмо от пожилой женщины, живущей
в одном из городов, где они побывали, и она пишет, что когда увидела пришедших к
ней бородатых мужчин, на нее нахлынули воспоминания о родительском доме; просит
меня прислать ей книги и посоветовать, с чего начать жизнь, подобающую
еврейке».

Этот рассказ убеждает
нас в том, — закончил он, — что тот, кто делает, никогда не должен отчаиваться,
даже если не видит немедленных результатов. Он не знает, прорастет ли посеянное
им зерно.

Было уже поздно. Ребе
встал из-за стола, давая понять, что разговор хоть и не завершен, но подошел к
концу. Когда я сказал, что подготовил несколько вопросов, и спросил, не могу ли
я послать их по почте, он ответил:

— Зачем по почте?
Приходите снова, поговорим.

Пожимая мне руку, он
сказал, словно в заключение своего монолога:

— И если вы или
кто-то еще спросит: «Почему именно я? Почему должен действовать я?» — я отвечу
ему вопросом: «А почему не «я»?»