Золотой город Иерусалим.
Золотые люди, которые обитают в нем.
Много грязи. много притворщиков.
Много людей, которые пришли сюда с другого конца света, за истиной.
И они не повернут назад.
Сам город тоже любит притвориться тихим захолустьем.
Не верь.
Если ты увидишь потаенный свет золотого города.
То узнаешь Мошиаха, когда встретишь его на улице.
И ты скажешь ему: «Пусть живет и здравствует повелитель наш.
Первый извозчик
«Иерусалим, горы окружают тебя!» — говорится в Псалмах А про дороги ничего не
написано. В девятнадцатом веке, во второй его половине, в Палестине не было
нормальных дорог, по которым машина на колесах, называемая телегой, могла пройти
Имелись ослиные тропы, и опытный караванщик мог провести по ним также своих
верблюдов, везя ковры и гвозди, рис и пряности в Иерусалим.
Нет, имелась, правда, более-менее сносная дорога из Яфо в Иерусалим, но она
то и дело приходила в негодность Поэтому, когда австийский император Франц-Иосиф
собирался в 1869 г посетить святой город, ему пришлось предварительно
отремонтировать ее от начала и до конца А турецкий султан, во владения которого
входила Палестина, приказал построить на этой трассе 36 полицейских
станций-крепостей Усатые стражники с кривыми саблями вглядывались вдаль, готовые
прийти на помощь путешественникам, если на них нападут разбойники Последние, как
и кактусы, водились в этих краях во множестве.
А если не в Яфо хотел ехать ты, а, допустим, в Хеврон или в Тверию? Тогда
нанимали погонщика ослов и — вперед, по горным кручам А если путник был с
семьей? И это тоже предусмотрено На спину осла или мула водружалась конструкция
из двух крытых мешковиной корзин, куда грузился слабый пол и потомство Техника
безопасности требовала, чтобы правый и левый ослиный борт были одинакового веса,
иначе бедное животное, страдая от дисбаланса, могло съехать с тропы вниз, в
глубокие вади. Поэтому в корзину, где ребенок весил меньше, подкладывали камни.
Осел трясся, камни тряслись, кости тоже. Надо ли удивляться, что, когда
путешествие заканчивалось, то первым делом вынимали детей из корзин и начинали
растирать им руки и ноги, похлопывая также по щекам, чтоб пришли в себя
наконец.
Были и другие патенты. Например, ставили одну лошадь спереди, другую сзади, а
между ними на шестах привязывали нечто вроде паланкина. Но изобретение это не
прижилось. Видно, пассажиры, трясясь в паланкине, страдали еще больше, чем в
корзине с камнями…
В 1876 г за стенами Старого города выросло пять новых еврейских кварталов Они
находились на некотором расстоянии друг от друга и появилась необходимость
связать их единой линией транспортных сообщений. Короче, нужен был извозчик
Вот тут один еврей по имени Фишель вспомнил, что когда-то в далекой Польше
занимался ремеслом балаголы. Фишель скопил денег и отправился к столярам,
кузнецам, скорнякам и другим умельцам в чалмах и фесках, раздавая заказы направо
и налево. Он сделал их участниками невиданного проекта: создать в песках и
скалах Палестины европейский дилижанс.
Спросили кузнецы, что грели угли в тиглях близ ворот Яфо, как делается
колесо. И Фишель открыл им этот секрет, который жрецы-инки, например, держали от
простого народа в тайне. Спросили столяры, велика ли будет площадь фургона И
ответил первый иерусалимский балагола: да, очень. Четыре скамьи в нем будут, и
на каждой должны уместиться по четыре седока. Плюс двое, которые взгромоздятся
на козлы рядом с капитаном этой махины. И спросил праздный восточный народ,
подпирающий древние стены в поисках спасения от палящего зноя: уж не слонов ли
собрался запрячь хаваджа Фишель в свою исполинскую повозку.
«Нет, — ответил автор проекта. — Всего лишь двух лошадок…»
Скоро дилижанс был готов, и первые пассажиры поспешили занять места.
Конструкция была столь вознесена над землею, что людям приходилось, задрав полы
сюртуков, карабкаться по специальной лестнице. Родные и друзья, пришедшие
проводить смельчаков, гадали, сможет ли дилижанс вообще сдвинуться с места. Но
вот Фишель щелкнул кнутиком, крикнул что-то крепкое по-польски окаменевшим
лошадям. Они сразу поняли, что деваться некуда, и дилижанс тронулся. К тому
времени уже спустились сумерки, но Фишель включил в конструкцию дилижанса
фонарь, который бросал струйку света в кромешную мглу, внушая пассажирам, что не
все потеряно.
Так приехали они в квартал «Эвен Исраэль», слезли и отправились все на
какое-то совещание Когда оно закончилось, вернулись седоки к дилижансу, который
терпеливо дожидался их у стены крайнего дома. Балаголы не было «Фишель!
Фишель!»-закричали встревоженно евреи. Балагола спал под одной из скамей
Очнувшись, он услышал таинственные голоса в кромешном мраке и завопил
— Где я? Что со мной?!
Ему объяснили Фишель тут же вскарабкался на козлы и объявил «Господа, спешите
занимать места!» Эта просьба была исполнена быстрее, чем в первый раз
Дилижанс покатился, как вдруг извозчик воскликнул:
— Что такое, куда мы заехали? Где «Миграш русим», где «Нахалат шива»?
Конечно, заблудились! Тут кто-то из пассажиров, большой талмудист, наверное,
спросил:
— Реб Фишель, когда мы приехали сюда, вы успели развернуться? Первый балагола
умел признавать свои ошибки.
— Нет, — сказал он — Не успел. Прошу слезать, господа. Риск слишком
велик, при повороте дилижанс может опрокинуться.
Эта просьба была немедленно исполнена. Дальше путешествие протекало без
приключений, через двадцать минут они были уже у ворот Старого города. Толпа
родных дожидалась их. Раздались приветственные возгласы.
— Спускайтесь осторожно, господа, — объявил Фишель — Не раскачивайте
повозку — лошади могут понести.
Но он волновался зря. Лошади давно спали.
На полях
Ах, мама!..
Любимая тема мудрецов Талмуда — острота ума иерусалимских детей. Когда-то
страницы святых книг были единственным свидетельством того, что здесь жили
евреи, что они, помимо прочего, смеялись… Теперь, несясь в автобусе среди
белых домов на холмах, ты можешь увидеть, как мать семейства, надавав тумаков
расшалившимся детям, обращается к старшей дочке с увещеванием:
— Как ты думаешь, для чего здесь устроили сиденья? Чтобы сидеть на них
смирно… Девица лет шести отвечает, не задумываясь:
— Мама, но для чего же сделали проход? Наверное, чтобы бегать…
Берегущий город
Легко строился прямой гранитный Петербург, где забили в землю вместе со
сваями десятки тысяч крепостных рабов и они своими мертвыми руками исправно
держат хрустальные пустые дворцы.
Но град Иерусалим — здесь стены невысоких домов золотит солнышко, здесь,
чтобы увидеть святость, нужно еще уметь взглянуть.
Мы бережем этот город — мы все, живущие в нем Мы бережем его голосами своих
детей и тем, что погружаем кусок хлеба в солонку и говорим — «Благословен Ты…»
Здесь нет прямых проспектов — горы не дадут. Здесь улицы стелятся полукружиями,
как судьба, как таинственные линии Б-жественных Сефирот Впрочем, что простому
человеку над этим голову ломать — все равно ведь не достанешь. Но есть патент
забраться вниз, на дно колодца Пустяшные детали отлетят, уличный шум оглохнет и
вдруг, в квадрате старых бревен ты увидишь глубину небосвода, сапфир далеких
звезд Сапфир — Сефира .
Для нас таким колодцем будет прошлое — не очень уж далекое Тридцатые годы,
британский мандат в Палестине На главных улицах нередки автомобили, в гостиницах
есть электричество -десятки ламп! Но кварталы Меа Шеарим, как известно,
противятся прогрессу и за это наказаны водопровода нет, таскают ведра от колонки
А молоко для детей кипятят на керосиновых плитках Кстати, в шхуне «Шаарей
хесед», несмотря на близость к полудню, нет еще ни того, ни другого. Я имею в
виду молоко и керосин А почему? Гадать не надо, высунь голову в окошко и
увидишь, как «газник» (продавец керосина), реб Леви-Ицхак Ледерман, затеял на
углу ученую беседу с «милх-геером» (разносчиком молока), которого зовут реб
Бецалель.
Ох, реб Бецалель! Ой, реб Бецалель… Сколько ученых мужей краснели и каялись
потом из-за того, что приняли тебя поначалу за обычного «баал мелуха», то есть
«а простер менч», работягу… Обитатели «Шаарей хесед» помнят, как проезжал мимо
их шхуны в автомобиле (!) ученый муж, гаон рабби Аарон Котляр. Кто-то из
почтенных лиц, сопровождавших его, указал рукояткой трости в окошко:
«Пусть рабби обратит внимание на здешнего молочника. Он-таки умеет заглянуть
в книгу…»
Что-то в душу у гаона стукнуло. Он попросил остановить машину и вышел
взглянуть на указанного молочника. Его глазам предстал худой сутулый еврей
с морщинами, бежавшими от носа круто вниз и прятавшимися в спасительной бороде.
На нем было невообразимой расцветки зимнее пальто с брызгами молока и этим же
молоком насквозь пропитанное. Он толкал тележку с тяжелыми бидонами. Гаон
вежливо обратился к нему:
— Можно ли мне спросить у вашей чести что-нибудь из Торы?
— А что именно? — поинтересовался реб Бецалель, и в его глазах с
приспущенными веками пробежал огонек.
— Назовите сами то, что вы учили недавно, или то, что вам запомнилось…
— Нет никакой разницы! — нетерпеливо воскликнул молочник и взялся за ручки
тележки. Но ее колеса не двинулись с места. В течение пары добрых часов
беседовали гаон и молочник, не замечая, что солнце давно рассталось с зенитом, а
хозяйки квартала, почтительно стоя у дверей и окон, уже почти расстались с
надеждой, что будет у них молоко сегодня.
В коллективной памяти квартала хранится предание, что в ту встречу молочник и
гаон повторили и обсудили все комментарии «баалей Тосафот» к большому
сложному трактату «Евамот».
Молоко они потом все-таки получили, подкисшее, правда, так что пришлось
делать из него простоквашу или творог.
Однажды несколько ученых и уважаемых евреев подступили к молочнику и сказали
ему с укоризной:
— Ах, рабби Бецалель, не пора ли поменять вам вашу шляпу? Она уже совсем
обветшала, да и запах от нее…
Он пожал плечами:
— Я ведь продаю молоко не только у нас, но и в Рехавии. А там женщины взяли
моду выбегать ко мне за молоком в халатах, не совсем чтобы очень скромных…
Тогда я обмакнул свою шляпу в бочку с жиром, и это помогло. Теперь они
выставят бидончики на улицы, а сами сидят по домам, носа не
кажут…
Он спал с веревкой, привязанной к ноге, конец которой свисал за окошко.
Незадолго до рассвета его товарищ по учебе, ребЛеви-Ицхак, «газовщик», подходил
к окну, дергал за веревку, и наш молочник просыпался. Так было условлено между
ними, чтобы не будить детей. Однажды реб Бецалель устал больше обычного и не
проснулся,пока товарищ, отчаявшись, не рванул веревку изо всех сил, так что
молочник прокатился по полу до самого окошка…
Ни в коем случае Бецалель Гольдштейн не был чудаком. Но он и не старался
держать себя в струне, а потому все время выпирал из общего ряда. Один
ешиботник, столкнувшись с ним на перекрестке, крикнул в шутку: «Ну, что вы
можете мне сказать о таком-то и таком-то месте в Талмуде?..» Реб Бецалель
поставил тележку с бидонами на обочине, взял юношу под руку и повел
его вокруг шхуны, читая нужную страницу на память, словно она лежала
раскрытая перед ним, и объясняя,как комментировал это строки один мудрец,
что возражал ему другой. И так один круг; другой и третий. Колодец познаний
молочника, похоже, не имел дна. Он говорил о себе: «Во мне сгорел шкаф
с книгами…» Намек был на то, что в былые времена он помнил гораздо
больше.
В семье реб Бецалеля было немало горя, болезней и нищеты, а они, как
известно, ломают ячейки памяти. И что тут можно сделать? Реб Бецалель знал, что.
Он заходил в синагогу, подходил к шкафу, где хранились свитки Торы, и плакал,
пока не вспоминал забытое.
В этом плаче ощущалась твердая вера, что каждый из нас до последней клеточки
мозга замкнут на огромную, больше этого мира, систему, имя которой — Б-г.
Он плакал — и вспоминал.
Со своей огромной эрудицией и во всегдашнем замызганном пальто он, вместе с
другими евреями, явился с визитом к новому главе раввинского суда
Иерусалима раву Бангису. Пока раздавались взаимные приветствия, молочник
взял какую-то серьезную книгу, пе-релистал ее и заметил:
— Сюда закралась ошибка. Или печатник виноват, или сам составитель.
— Ого! — воскликнул рав Бангис. — Да вы знаете, кто эту книгу написал?!
Крепкую спину нужно иметь, чтобы обвинять такого человека…
Молочник протянул ему раскрытую книгу. Раввин взглянул и увидел,что
странный гость прав. Потом, оставшись с близкими знакомыми, глава
раввинского суда дал волю чувствам:
— Как, как могу я занимать свой пост, если в этом городе каждый молочник —
светоч Торы?!
Он преувеличивал. Реб Бецалель не был каждым. Он, с его острым умом и
познаниями, мог бы преподавать в еши-вах или занимать еще более важный пост. Но
он предпочитал быть молочником. Рабби Авраам Карелиц, известный под псевдонимом
«Хазон иш», сказал как-то:
— Мне известно, что в шхуне «Шаарей хесед» живет один «ламед-вавник», скрытый
праведник… Люди начали гадать: кто бы?.. Многие показывали на реб
Бецалеля. Другие возражали: «Ламед-вавник» должен скрываться, а наш молочник
делает все в открытую.. «
Кто из них прав, мы не знаем Скажу одно — если молочник не был
«ламед-вавником», тогда его работа по обузданию себя, его искренность стоят
больше.
Во время войны за Независимость пушки Арабского легиона обстреливали
еврейские кварталы. Реб Бецалель сидел в бомбоубежище и учился, забыв про все В
нескольких сотнях метров от него бойцы Хаганы, распластавшись на камнях, ждали,
когда броневики легиона сунутся в еврейский район города, чтобы встретить их
бутылками с зажигательной смесью и очередями пулемета. Эта встреча
состоялась быстрей, чем они предполагали Несколько машин загорелись, арабы
повернули обратно. Все в мире связано. Есть связь между учебой реб Бецалеля и
тремя перевернутыми броневиками.
Победителей арабов встречали криками «ура». Реб Бецалель, никем особо не
примеченный, толкал и толкал свою тележку с молоком Он грезил наяву, как ночью,
когда все заснут, он на цыпочках подойдет к столу и раскроет книгу .
Бунт в пролетке
Эту историю рассказывал хахам Менаше Хабо из иерусалимского квартала
Катамон
В старые времена не было здесь всех этих лакированных автомобилей, да и дорог
хороших не было. Но народ здешний заполняет базары спозаранку, и торговец -если
он хороший торговец — должен приложить все силы, чтобы у него на прилавке лежал
новый и добротный товар.
Как делали? Нанимали извозчика и ближе к вечеру катили на нем к морю, в порт
Яфо. А потом, купив на складах нужные вещи и припасы, загружали ими пролетку и
отправлялись ночью в обратный путь, в Иерусалим, чтобы поутру начать
торговлю.
С одним купцом приключилась странная история. Он переживал, что потратил
много денег, волновался, хорошо ли пойдет новый товар. От всего этого
беспокойства он задремал на рассвете, придерживая рукой мешки с покупками.
Извозчик тоже устал и тоже хотел вздремнуть — но кто же тогда будет щелкать
кнутом и тянуть за вожжи? С горя зашевелились в его голове глупые, ни на что не
похожие мысли.
«Сколько можно все это терпеть? — думал извозчик. — Купец, этот бездельник,
храпит на мешках с добром в своем шелковом халате, а я должен трястись на
козлах, любуясь хвостами лошадей… И так всю жизнь? Нет и нет! Держитесь,
богачи!..»
Извозчик сказал «тпр-ру» лошадям, вытащил купца из пролетки и взял его за
горло.
— Живо снимай свой халат и надевай мою мешковину! Теперь ты извозчик, а
я купец! А скажешь нет — тут же столкну тебя с обрыва!
Бедный купец залез на козлы и стал править лошадьми. А сияющий бывший
извозчик развалился на заднем сиденьи и бормотал, прикрыв глаза.
«Как жаль, что я раньше не догадался устроить такой переворот! Ну
ничего. Теперь буду сидеть в кофейне целыми днями с такими же богачами, как
я сам, и обсуждать, что сказал султан английскому королю и что тот ему
ответил.»
Под эти сладкие мысли бывший извозчик задремал, а когда проснулся, то увидел,
что пролетка стоит у дома судьи, а бывший купец зовет стражников:
— Эй, спасите, помогите! Этот человек отнял у меня одежду и товар!
Дожевывая завтрак, выбежали стражники и поставили обоих перед судьею. Бывший
купец рассказал, как было дело Но бывший извозчик не растерялся.
— Ничего подобного! -крикнул он так, что задрожали стены — Это я, я настоящий
купец! Видите, шелковый халат сидит на мне как раз впору, словно я в нем
родился! А ты, мошенник, ступай к своим лошадям!
Тамошний судья был умен. Поэтому он сказал:
— Некогда мне вникать сейчас в ваши склоки. Сидите здесь и ждите Когда
надо, я позову.
Бывший купец и бывший извозчик уселись рядом и от усталости вскоре задремали.
Когда судья заметил это, он вдруг заорал:
— Эй, извозчик!
Сколько можно тебя ждать!
— Я здесь, господин! — воскликнул человек в шелковом халате, вырывая у
своего соседа кнут — Повезу вас хоть на край света!
— Меня везти не надо, — нахмурил брови судья — А вот этого купца ты
отвезешь туда, куда он скажет! Только перед этим верни ему его одежду и
товары.
Извозчик повесил голову. Так закончился бунт в пролетке.
Снег на улицах
Рабби Арье Левин был известен всему Иерусалиму. Не своей ученостью — кого
этим удивишь в Святом городе, — а тем, что готов был прийти на помощь любому
человеку, попавшему в беду. Даже нерелигиозным. Даже еврейским
подпольщикам, сидящим в английской тюрьме.
Однажды к нему пришел еврей, который срочно нуждался в денежной ссуде. Рав
Левин должен был получить зарплату вечером, а его знакомый просил о помощи
утром. Что делать? Отправился рабби к одному лавочнику, торговавшему на
рынке «Махане Егуда», и спросил у него 50 лир до вечера, и «сделка»
состоялась.
В тот же день, вещь нечастая, в Иерусалиме выпал глубокий снег. Калош у рабби
не было, валенок, как вы понимаете, тоже. Сказал он жене.
— Ну что я пойду отдавать долг в такую даль и наверняка промочу ноги. Отдам
деньги завтра, когда снег растает, а?
Это самое «а?» испортило все дело. Жена рабби Арье, такая же строгая к себе
женщина, как ее муж, отвечала:
— Нет! Человек должен всегда держать свое слово. Если ты обещал вернуть долг
сегодня, значит, отправляйся в путь…
И рав Левин подчинился. Долго шел он по крутым и извилистым здешним улочкам,
поскальзываясь и останавливаясь передохнуть. Когда добрел он наконец до
дома лавочника, то услышал, как из-за неприкрытой двери раздаются
голоса…
Супруга лавочника: С чего взбрело тебе одалживать эти пятьдесят лир, которые
нам позарез нужны сегодня?! Тем более, в наши времена, когда у всех в
карманах шаром покати…
Сам лавочник: Не шуми! Всем известно, что рав Арье всегда выполняет свои
обещания!.
В эту минуту предмет разговора постучался в дверь. Супруга лавочника
встретила его смущенными улыбками и запричитала.
— Ах, рав Левин, рав Левин1 Ну для чего вам нужно было мочить
ноги, добираясь в такую даль? Разве нельзя было отдать деньги завтра?
Рав Левин пожал плечами, вернул деньги и шагнул назад, в темноту, мочить ноги
дальше.