НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Публикуется с разрешения издательства «Еврейская книга».

Купить в магазине издательства "Еврейская
книга"

Предваряя издание этой книги, хочется сказать о многом. То, о чем говорится в
ней, дает возможность находить аналогии во всех областях человеческих
зна­ний и мудрости. Безо всякой натяжки можно сказать: обнаружишь здесь
предвосхищение самых сверхсовре­менных научных идей и социальных ситуаций.
По всей вероятности, знакомство с этой книгой (в первом пе­реводе на
немецкий Мартина Бубера) оказало значи­тельное влияние на творчество Франца
Кафки. Можно говорить о том и об этом. Но дело в другом.

Прежде всего, это не обыкновенная кни­га. Стоит только заглянуть в нее и
хотя бы бегло про­смотреть, скажем, последнюю историю — «О семи ни­щих».
И, возможно, будущий читатель согласится с нами: есть там время обратное,
смещенное и перевер­нутое пространство, нарочито гротескные и абсурд­ные
ситуации, изысканная карнавальность всего — столь любезная сердцу просвещенного
читателя.

Однако это не главное. Книга, как ни странно, дей­ствительно способна
ответить на множество, если не на все злободневные и вечные вопросы современного
человека.

Написана или, вернее, рассказана она 170 лет тому назад. Автор раби Нахман из
Браслава, ярчайшая фигу­ра в истории нового хасидизма в еврействе, родился 1
нисана 5532 (1772) года в Меджибоже и умер 18 тишрея 5571 года (1810) в Умани,
оставив после себя несколько замечательных книг и многочисленных уче­ников,
последователей его учения, так что по сей день существует особая, Браславская
ветвь хасидизма.

Со стороны матери раби Нахман являлся правнуком знаменитого Бааль Шем Това,
создателя современного хасидизма. Дед и отец его были из первых проводни­ков
и учителей нового учения. Годы его ученичества (в высоком смысле этого понятия)
и духовного становле­ния прошли в сельце Гусятин близ Медведовки, куда он
переехал после женитьбы в четырнадцатилетнем возрасте.

Здесь, в доме тестя, провел раби Нахман в ученье и молитвах пять лет. В
Гусятине, окруженном девствен­ной природой, вошло у него в привычку почти
еже­дневное длительное уединение в лесу или в поле. В дальнейшем уединение с
первозданной природой как способ очищения и возвышения души стало важней­шей
и неотъемлемой частью его учения.

Еще в отроческие годы он стал сочетать многочасо­вое учение с различными
испытаниями тела и духа, которым специально подвергал себя, считая, что
нуж­но научиться пренебрегать удовольствиями этого ми­ра: ограничивал
потребность в еде, по нескольку дней не ел, а когда ел, глотал и давился пищей,
стараясь не различать вкуса; будучи от природы подвижным и ша­ловливым,
приучался к затворничеству в комнате; ис­пытывал себя жаждой, холодом,
молчаньем. (Впослед­ствии, в зрелые годы, ему уже не приходилось искать
испытаний — они сами находили его.)

И уже незадолго до смерти длительно и неизлечимо больной туберкулезом,
изнуренный страданием, раби Нахман признается: «Если бы я знал в годы юности
так, как знаю сейчас, чего только возможно достичь посредством уединения, то не
растрачивал бы себя так и не терял бы столь дорого стоящего мне теперь
здо­ровья в постах и самоистязаниях[1]!»

В Гусятине была в его распоряжении лошадь, и он зачастую отправлялся верхом,
порой за много верст, вызывая беспокойство домашних, нередко возвращаясь
промокшим до нитки после какого-нибудь весенне­го ливня. Возле сельца
протекал Южный Буг, широко разливавшийся весной, и он иногда совершал
подоб­ные прогулки на лодке^[2]. Однажды, не умея достаточно хорошо
управлять лодкой, не сумел справиться с тече­нием, и лодка стала
неуправляемой, раскачивалась из стороны в сторону, набирая воду. Тогда он
возопил к Богу, подняв над собой руки. И тут он увидел в своих руках висящее
солнце над Тиверией… и под собой воды Кинерета…^[3] И бывало, часто рассказывал это,
желая укоренить в наших сердцах, что так должны взывать к Богу, как будто мы
посреди бушующего моря и жизнь наша висит на волоске…^[4] Так передает это положение, ключевое
для понимания творчества раби Нахмана и его учения, ближайший его ученик, автор
нескольких биографических книг о своем учителе, хра­нитель, составитель,
переписчик, переводчик на ив­рит (этих историй, которые были рассказаны на
иди­ше), редактор и издатель его наследия — раби Натан.

В последние полтора-два года пребывания раби На­хмана в Гусятине он время
от времени выезжает с тестем в ближайшую Медведовку, в город со
значитель­ным еврейским населением, поддерживавший тесные связи с другими
городами и местечками Подолий, ко­торая была в то время первым очагом
хасидизма и откуда он распространялся во все города и местечки Украины и Польши.
Мало-помалу начинают говорить о необыкновенном юноше, поражающем не только
пре­красным знанием Талмуда и Кабалистических книг (что все-таки было не
столь уж редким явлением в те годы), но и своими глубокими и совершенно
ориги­нальными суждениями обо всем. И когда он через некоторое время силою
обстоятельств (смерть матери жены и вторичная женитьба тестя) переезжает жить в
Медведовку, почти тотчас приобретает там первых учеников и последователей. Было
ему тогда девятна­дцать лет.

Конечно, в соответствии с хасидской традицией правнуку Бешта^[5] было предназначено стать вождем и
цадиком[6], но людей в большей степени
притягивала необычайно яркая личность юного раби: результат сложнейшей и
напряженнейшей работы души, прояв­ляющейся в блестящей афористичности
каждого его высказывания, зачастую очень непростого, недоска­занного,
скрывающего особый внутренний подтекст, — в сочетании с необыкновенным
аскетизмом, созна­тельно воспитанной и взлелеянной неприхотливостью ко
всему, не касающемуся духовной жизни.

В год 5558 по еврейскому исчислению (1798) неожи­данно для всех раби
Нахман собрался и отправился в довольно рискованное и опасное для тех времен
путе­шествие в Эрец-Исраэль — Страну Израиля. Надо отме­тить, что помимо
всяческих известных и неизвестных трудностей и опасностей, естественных для
такого пу­тешествия, это был год наполеоновского похода на Ближний Восток,
ставший в то время ареной военных действий. Помимо очевидных и излагаемых его
био­графом раби Натаном мотивов — стремления завер­шить несовершенное,
начатое его прадедом Бештом, путешествие[7] к
Земле Израиля; желания изведать и почувствовать подлинный вкус исполнения
мицвот[8],
относящихся только к пребыванию на Святой Земле, которая для евреев всегда
оставалась источником ду­ховного притяжения — были, несомненно, и другие
причины связанные, по-видимому, с каким-то глубоким внутренним процессом и
переживанием. Описывая его сборы и поездку, раби Натан дважды[9] и очень ясно передает атмосферу некой таинственной и
роковой ее необходимости, какой-то недосказанности: необъясни­мая поездка в
Каменец-Подольский, смерть дочери, полная денежная неподготовленность семьи и
прочее.

Выехав в начале лета 1798 года в сопровождении единственного спутника
(ученика и преданнейшего слуги, который был с раби Нахманом почти во всех
скитаниях до последнего дня[10]) через
Николаев, Одес­су и Стамбул и сознательно не миновав дорогой целого ряда
довольно странных для постороннего взгляда по­ложений и ситуаций, зачастую
опасных (так, переоде­тый в простую одежду торговца, не желая назвать себя,
стал объектом насмешек и издевательств соседей по комнате в гостинице в
Стамбуле; на море, во время угрожающего гибелью шторма, вызвал возмущение всех
пассажиров-евреев своим полнейшим равнодуши­ем к опасности, по прибытии на
берег был принят турецкими властями за французского шпиона, вынуж­ден был
остаться на корабле, который опять попал в шторм, и т.д.), прибыл осенью в
Эрец-Исраэль, провел там одну неполную зиму и, не посетив даже Иерусали­ма,
возвратился обратно.

После возвращения раби Нахман с семьей и ближайшими учениками переезжает жить
в Златополе. С этого переезда начинается в его жизни период тяже­лейших
испытаний, неотступно следовавших за ним и не оставлявших раби Нахмана до
последнего дня. На­чалом послужило неожиданное проявление лютой и
неприкрытой ненависти к нему со стороны одного из самых признанных и уважаемых
руководителей хаси­дизма раби Арье-Лейба из Шполе, прозванного в
ха­сидской среде «саба» (дедушка). По всей вероятности, не последнюю роль в
этом сыграли злые языки, припи­сывавшие раби Нахману колкие и неуважительные
вы­сказывания о признанных авторитетах^[11]. Во всяком случае раби Нахман учил
на публичные проявления ненависти отвечать молчанием[12].

Второй год жизни раби Нахмана в Златополе про­шел под знаком
непрекращающихся выпадов против него, доносительства и травли, которые исходили
из расположенного всего в нескольких верстах местопре­бывания «сабы», из
окружения шпольского «старца». Он переезжает в Браслав,[13] Браслав — несомненно, важ­нейшая веха если не жизни
его, то во всяком случае, деятельности. В Браславе сплачиваются вокруг него
помимо прежних новые и новые ученики, здесь он создает свои книги, наконец, в
Браславе находит его и навеки связывает с ним свою судьбу раби Натан.
Вы­росший в семье известных раввинов, противников ха­сидизма, книгочей,
получивший самое основательное еврейское образование, он сумел увидеть в раби
На- хмане черты праведников, рождающихся для поддер­жания и продления мира.
«Мы знакомы друг с другом уже очень давно, только до сей поры были разлучены на
какое-то время», — так выразился раби Нахман поч­ти сразу же после их первой
встречи. Духовный мир раби Нахмана нашел, насколько было возможно, наи­более
полное вещественное воплощение в деятельно­сти раби Натана, стремившегося
сохранить в памяти и записях каждое слово и высказывание любимого учите­ля,
зачастую предназначенное вначале в самой сокро­венной и задушевной беседе
только ему, переписывав­шего и составлявшего по разрозненным записям раби
Нахмана главную книгу («Ликутей Моаран»), воссоз­давшего по рассказам
очевидцев почти день за днем его жизнь, записавшего, переведшего на иврит и
из­давшего эти истории — в значительной степени итог жизни и творчества раби
Нахмана, его лебединую песнь — рассказанные в последний период жизни — период,
отмеченный скитанием, туберкулезом, утра­той почти всех близких, в том числе
горячо любимого сына-младенца, период самовольного уничтожения[14] самой сокровенной его книги, ужасных
физических страданий и в то же время период больших надежд, о которых время не
сказало еще своего последнего сло­ва. Умер раби Нахман в 5570 еврейском году
(1810) в Умани.

Книга историй раби Нахмана привлекательна и в определенной степени доступна
современному образо­ванному читателю, зачастую весьма далекому от
еврей­ской национальной традиции. Об этом, как ни стран­но, еще сто
семьдесят лет назад писал раби Натан в предисловии к первому ее изданию. Тот
факт, что, как подмечают некоторые исследователи, влияние ее, не­сомненно,
прослеживается в творчестве Кафки, гово­рит сам за себя. Однако вряд ли
кто-либо, внимательно прочитавший эти истории, может вполне серьезно
зая­вить, что ему все в них понятно. И это обычное свой­ство самых
высоких проявлений Божественной сущно­сти в человеке: всегда в запасе
остается нечто боль­шее, тем более, что у нас тут особый случай. Нам,
выросшим в центре европейской культуры, привычно деление литературы на роды,
виды, жанры: жанр опре­деляет содержание и т.д.

Раби Нахман, конечно, пользовался другими поня­тиями, и когда он говорит:
«Во всех историях, кото­рые мир рассказывает, есть в них много сокрытого,
таинственного, вещи необычайно высокие и возвышенные[15], трудно перевести на язык наших определе­ний». Что
он имеет в виду? Эпическое творчество всех народов мира? Только сказки?[16] Только хасидские ле­генды и притчи?[17]

Столь популярные ныне приемы американской учебной системы вряд ли нам
помогут. Можно с услов­ной долей вероятности считать, что раби Нахман
предполагает все это вместе взятое, а, возможно, и еще что-то.

Продолжим цитату: «Только вот перепорчены исто­рии, потому что многого
уже не хватает в них. И также многое перепутано в них и не рассказывают их в
нуж­ном порядке. Ведь что получается: то, что должно быть в конце, идет в
начале и наоборот, и все, что за этим следует». После этого высказывания
остается предположить, что «истории», собранные в этой книге, — своеобразная
попытка по-новому рассказать старые ис­тории, какой бы смысл в это понятие
мы ни вкладыва­ли, — исправить упущенное, привести все в сообразный порядок
и т.д. Да и сам раби Нахман называл свои истории «Историями из стародавних
времен».

И действительно, фабула некоторых из них, приемы рассказа здесь и там
напоминают нам нечто, с детства давно знакомое. А если говорить ученым языком,
сю­жет первой истории («О пропавшей царской дочери») почти полностью
соответствует, определенному сте­реотипу русской (славянской) сказки
(пропажа, герой отправляется на поиски, но почти достигнув цели, в результате
оплошности лишается всего достигнутого, и в конце концов с помощью потусторонних
(надчело­веческих) сил добивается своего). Проследим дальше. С другими
двенадцатью историями дело обстоит уже не так просто. Фабула усложняется (герои
меняются местами, переодеваются, попадают на необитаемый остров, угоняют
корабль) и сказочный элемент заменя­ется авантюрным (напоминая какую-нибудь
древнегре­ческую повесть или итальянскую новеллу периода Воз­рождения —
«О царском сыне и дочери императора») или наоборот упрощается и истории как бы
примеря­ют на себя различные и самые разнообразные одежды: почти анекдота и
философской притчи вместе взятых («О скромном царе»), религиозной притчи («О
царе, что преследовал иноверцев»), хасидской легенды и притчи («О раввине и
единственном его сыне»), жи­тейской истории (до половины — «Об умном и
проста­ке»). В историях третьей и пятой («О хромом» и «О царском сыне из
драгоценных камней») отчетливо проступает символика, скрытый и необъяснимый
под­текст. Седьмая история — на две трети описание сна, и соответственно
этому крупным планом выступают де­тали, не характерные для других историй со
сказочно- авантюрным сюжетом (муха и паук на странице книги, отрезание головы у
портрета, выпадающие зубы). В одиннадцатой истории («О сыне царя и сыне рабыни,
которых поменяли») опять традиционный сказочный сюжет причудливо переплетается с
притчевой необы­чайно сконцентрированной этико-философской сим­воликой.
И две последние, важнейшие, самые значи­тельные по объему и содержанию
истории («О Вла­деющем Молитвой» и «О семи нищих») — многоплано­вые
повествования, текущие множеством вставных ис­торий в историях, истории
законченные и вместе с тем незаконченные, сотканные из самых разнообраз­ных
и, казалось бы, самых несовместимых элементов, чем-то безусловно управляемых: то
ли общей сюжет­ной линией («О Владеющем Молитвой»), то ли общей идеей («О
семи нищих»), но, скорее всего, каким-то гораздо более динамическим средством,
переведя на другой язык, скажем, неким императивом.

Современный исследователь еврейской культуры раввин Адин Штейнзальц,
анализируя содержание этих историй, указывает на шесть основных питающих их
источников: первым из них, несомненно важней­шим и ключевым, являются
Кабалистические книги: в особенности книги Зоар и учение Ари, и конечно,
Пятикнижие и Пророки, на которых базируется фило­софия, далее — сказочные и
фольклорные мотивы — еврейские и нееврейские, и наконец, сны; мотивы
ав­тобиографических и общественно-исторических собы­тий.

Конечно, что бы ни напоминали эти истории, какие бы принятые в европейской
культуре понятия мы ни соизмеряли с ними, это ни то, ни другое и ни третье, но
вместе с тем нечто вмещающее и то, и другое, и третье. Прежде всего, потому, что
и истории, расска­занные раби Нахманом, взросли на совсем другой поч­ве
— у народа, у которого религия и обычаи, общест- венное сознание и осознание
себя, книжная культура и народные предания, история и правовые нормы, са­мые
мельчайшие детали коллективного и сугубо част­ного поведения и быта, то есть
все, что называется жизнью (если это не только способ существования белковых
веществ) во всех значениях этого слова, не только что сплелось и переплелось
неразрывно, но т а к было задано с самого начала, принято и скреплено договором
Авраама и стоянием подле горы Синай — раз и навсегда отдельной личностью и всем
народом, подобно тому, как в еврейском языке именем первого человека — Адам
(дам — «кровь»; адама — «земля») — называются все люди (бней
Адам — «сыновья Адама»), а именем, полученным в роковом противоборстве
Яако­вом — Израиль — называется весь народ. И когда этому необыкновенному
единству, всегда существовавшему в иных, нежели принятые в понимании других
народов, времени и пространстве, стала угрожать не то чтобы опасность
уничтожения (существует выражение «Веч­ность Израиля не обманет»), но все же
признаки тяже­лой и затяжной болезни, раби Нахман начал рассказы­вать
свои истории. Но вернемся к источникам.

Несомненно, первым и ключевым источником, ко­торым пользуется раби
Нахман, является Кабала[18].

Кабала — область еврейского религиозного учения, наиболее близкая тому, что в
европейской культуре принято называть философией. Раби Нахман в одном коротком
высказывании очень точно передает принци­пиальную разницу между двумя этими
понятиями: «Там, где философия завершается, начинается Кабала».[19] «…Кабала учит понимать, что позади и что
впереди, что наверху и что внизу, узнавать тайну появления и тайну
существования, тайну продолжения и тайну уничтожения».^[20] Кабала, как и любая сфера познания
мира, пользуется своим языком, где все сконцентрировано в знаки и символы, и
язык ее понимают только кабали- сты, так же как, скажем, язык «Теории
относительно­сти» — сугубо специалисты. Только в отличие от любой науки
Кабала основывается н е н а в нешнем, но на внутреннем[21] знании, и Кабала по-настоящему доступна только
обладающим внутренним зна­нием. Тем не менее раби Шимон бар Иохай говорит в
книге Зоар, что сыновья Израиля выйдут из рассея­ния через изучение Кабалы.
Это высказывание раби[22] на
многое проливает свет. Нужно только его понять.

Совершенно особенная образно-символическая структура рассказываемых раби
Нахманом историй основывается на взаимодействии двух начал, развиваю­щемся и
усложняющемся от рассказа к рассказу и со­ставляющем некую глубокую и
внутреннюю связь меж­ду ними. Это — взаимодействие образов-символов,
кото­рыми пользуется Кабала, встречающихся в книгах Зоар и трудах Ари[23], неизменных в своем значении (и
много­значности) и не допускающих никаких вольных интер­претаций, т.е.
как в наиболее характерном примере, под дочерью Царя всегда подразумевается
Шхина (букв. Божественное присутствие)^[24]. Образы другого плана умышленно
многозначны, амбивалентны, соот­ветствуют определенным реалиям, допускают и
даже предполагают толкование их в соответствии с биографическим, историческим и
философским контекстом: так, в той же первой истории наместник «второй на
царстве» — это и весь народ Израиля в целом, и единст­венный праведник
поколения, цадик; есть, по всей ве­роятности, в этом образе и
автобиографический эле­мент, но это и каждая отдельно взятая личность —
каж­дый из нас. В таком смысле первая история наиболее показательна:
соотношение этих двух планов четко вы­ражено в двух центральных образах
истории, разъеди­нение их и стремление к единению порождают фабулу рассказа,
наиболее знаменателен конец, выделен толь­ко как будто бы соответствующий
традиционному ска­зочному сюжету: «А как вызволил ее, не сказывал;
толь­ко известно, что вызволил!» Дальнейшее развитие обо­их образных
планов усложняется почти от истории к истории, и мы сталкиваемся тут со всеми
видами сим­метрии, но всегда их взаимодействие является той си­лой,
которая порождает и движет фабулу.

В этом смысле история «Об умном и простаке» как бы стоит особняком. В простом
повествовании о судь­бе двух друзей-приятелей почти не проступает особая
символика, во всяком случае на протяжении большей ее части — до преобразования
простака. На самом деле, конечно, эта история — произведение очень сложное и,
пожалуй, наиболее «личное» из всех. В предшест­вующей историям единственной
его изданной при жизни книге «Ликутей Моаран» в отрывке «Войди к фараону» раби
Нахман развивает мысль о двух видах безверия: одно порождается посторонними и
ненуж­ными в действительности человеку, но все же настоя­щими науками,
другое — просто ложью, принимающей только вид мудрости и науки; оба на самом
деле губи­тельны, от обоих нужно бежать. Но в первом случае есть за что
ухватиться упавшему, потому что все-таки можно найти там, как и во всем
настоящем, Бога. Во втором случае нет ничего, кроме пустого пространст- ва, и
нет там Бога, потому что невозможно найти, так как там — одна пустота.
Дальнейшее развитие мысли и ее разрешение уже целиком можно отнести к другой
истории, последней и незаконченной, — «О семи ни­щих». Главка «Войди к
фараону», таким образом, явля­ется как бы звеном, связывающим обе истории, и
клю­чом к пониманию их, так же как и последнего события из личной жизни раби
Нахмана — переезда в Умань.

Что касается «личного» аспекта в истории «Об умном и простаке», то почему-то
университетские исследовате­ли творчества раби Нахмана видят именно в
«умном» прообраз автора. Тем не менее раби Натан, описывая последние недели
жизни раби Нахмана, вспоминает как тот упорно называл себя «простаком» (именно
так, пользуясь русским словом[25]): «То,
что вы собрались и приехали сюда послушать раби Нахмана, — это, конечно, стоит
его послушать, только я сейчас человек совсем простой, что называется
«простак»…» И еще продолжил в той беседе, что он сейчас законченный простак и
вправду не знает ничего. И сказал, что если он только чем и живет сейчас, так
только той дорогой, которую проделал, добираясь в Эрец-Исраэль. И так повторил
несколько раз, что ничего не знает, что он только самый что ни на есть простак,
и только тем и живет сейчас, что своей поездкой в Землю Израиля… И тем самым
привел к тому, почему вселился в эту квартиру^[26] и сказал, как он объясняет там^[27]: «ведь также и
сейчас здесь, за предела­ми его Земли Израиль святой народ идет иногда в
места, очень и очень далекие от святости Израиля. И тогда захватывают это место,
очищают и освящают его, чтобы стало это место Израиля, и это становится тоже как
бы Эрец-Исраэль». И могут сказать: «Да ведь вы грабите­ли!» (И далее, смотри
комментарий Раши к стиху «Вна­чале сотворил Бог небо и землю».) Однако же
только через силу Его действий, только через это есть и у нас сила завоевать
весь мир и освятить его святостью Из­раиля. Потому что Господь сотворил его
и по своей воле отдал им, также волею своей отберет у них и отдаст его нам! (И
далее, как это хорошо разъясняется.) И закон­чил свою речь. А после был в
очень приподнятом и радостном настроении и велел тотчас петь (обычно бы­ло
принято у него после благословения над хлебом, но в то время почти уже не пели,
потому что он был очень слаб) и сам запел вместе с нами[28].

Мы сознательно и по мере возможности цитируем почти до конца описание этой,
можно сказать, послед­ней беседы раби Нахмана со своими настоящими и
будущими последователями. Содержание ее, как и вся атмосфера, описываемая раби
Натаном (стоит предста­вить себе, что в соседней комнате стоял таз с кровью,
которая уже почти беспрерывно шла у него горлом), как ни странно от русского
слова «простак» прямо или косвенно отправляет нас ко всем почти основным и
важнейшим положениям его учения. И опять же, как в главке «Войди к фараону»,
раби Нахман непостижи­мым образом связывает в одно высказывание, в одну
мысль казалось бы совершенно далекие друг от друга понятия или ситуации, каждая
из которых ранее выли­лась или влилась в сюжеты трех самых больших его
историй: «Об умном и простаке», «О Владеющем Мо­литвой» и «О семи нищих».
Это и есть наиболее харак­терное и удивительное свойство раби Нахмана —
са­мым необычным парадоксальным способом привле­кать друг к другу внешне
несоизмеримо далекие друг от друга вещи, для нас как бы в один пучок
притя­гивая, связывая их в один луч света, всегда направлен­ный и
устремленный в иное пространство, в противо­вес суете сует этого мира, умея
и смея внутренним зрением видеть не очевидные, но незримые их со­ответствия,
сцепления, связи, равно как внутрен­ним слухом слышать через разноголосицу и
диссо­нанс бытия удивительную и неповторимую музыку.

«И были там голоса всех зверей и птиц… Только поначалу испугались очень,
хоть и слышали, не могли им внимать от страха. Потом попривыкли, навострили уши
и услышали в том мелодию чудесную, необычай­ную по красоте своей. И было
таким чудесным и небы­валым удовольствием слушать ее, что по сравнению с ним
все какие ни на есть удовольствия и наслаждения мира становились как бы ничем —
отменялись и стира­лись начисто этой великой и несравненной мелодией. И они
говорили друг другу, что останутся здесь, ведь есть у них теперь еды и питья
вдоволь, и самое главное — могут слушать эту мелодию, по сравнению с которой все
удовольствия и наслаждения мира — ничто» (исто­рия «О сыне царя и сыне
рабыни, которых поменя­ли»). И сын раба, ставший царем, раскаявшийся о
содеянном им зле по отношению к подлинному сыну царя и потом продавшийся в
рабство за кусок хлеба, и подлинный сын царя, прошедший всяческие испыта­ния
и унижения и ставший волею свыше господином, — оба научились слышать чудесную
мелодию, порожден­ную как ни странно самыми разнообразными «рыками, криками
и посвистами» всех каких ни на есть зверей и птиц, — гармонию, по сравнению с
которой все удо­вольствия и наслаждения мира — ничто; но только один из них,
получив волшебный инструмент, способ­ный извлекать такую мелодию из любого
животного, готов идти до конца, выполняя свое предназначение, и не отступать, и
даже предпочитает поменять, отдать свой волшебный дар за умение понимать любую
вещь через любую другую, без которого, как оказалось, невозмож­но было
выполнение предназначенного ему от рождения. И когда подлинный сын царя, обладая
умением понимать любую вещь через любую другую, во имя исполнения своего
предназначения бе­рется за казалось бы неисполнимое и обнаруживает
недоступные постороннему взгляду, нарочно сокры­тые царем-мудрецом невидимые
внутренние связи вещей, и устанавливает их в правильном, предна­значенном им
порядке, «и тогда начало все играть замечательную, чудесную мелодию, и пришло
все в действие, как и требовалось, как и предназначено бы­ло им. И вот
вручили ему царство. И тогда сказал настоящий сын царя настоящему сыну рабыни:
«Те­перь я вижу, что действительно я сын царя, а ты дейст­вительно сын
рабыни!».

Так заканчивается история «О сыне царя и сыне рабыни, которых поменяли».
Перед нами аллегория, опять-таки прямо или косвенно возвращающая нас ко всем тем
понятиям, которыми вольно или невольно начинаются размышления о творчестве и
учении раби Нахмана из Браслава: о противопоставлении двух куль­тур, о цели
еврейской духовной жизни — стремиться к постижению сути существования, к
всеобщей и миро­вой гармонии, даже если во имя этого иногда приходит­ся
отказываться от временной, неабсолютной, непосто­янной гармонии (того, что
называется в европейской культуре искусством, художественным творчеством), о
животном и духовном начале в человеке, о противопос­тавлении незаконно
воцарившегося до поры до време­ни потребительского, материального царства
вечному и духовному, что сводится в общем к одному размышле­нию — об
извечном предназначении народа Израиля, равно как и вообще человека в этом
мире.

[1] «Иштапхут hанефеш («Разлив ду­ши»,
с. 24)

^[2] Мы употребляем слово «прогулки», тем не
менее в нашем контексте оно требует некоторого уточнения: вполне соответствуя
действию, оно, возможно, не совсем точно отражает внутреннее содержание этих
действий. «Прогулки» раби Нахмана — способ, побуждаю­щий к наиболее
интенсивной работе души (вспомним известное стихотворе­ние Н. Заболоцкого
«Не позволяй душе лениться»), способствующей насколько возможно и невозможно
наиболее близкому общению с Творцом.

[3] Русское название — Тивериадское
озеро.

[4] Сихот а-Ран, 117.

^[5] Аббревиатура
имени Бааль Шем Тов. В еврейской традиции и языке условные сокращения очень
широко распростра­нены для обозначения как имен собствен­ных, так и
различных понятий, сложных слов, составных местоимений и т.д.

[6] Буквально: праведником. У хасидов —
руководитель и учитель, направляю­щий и охраняющий во всех сторонах жизни
своих учеников и последовате­лей.

[7] Слово «путешествие» в определен ном
смысле в нашем контексте также условно, как и слово «прогулка» (см. сноску
2).

[8] Еврейских религиозных
предписа­ний.

[9] В обеих биографических книгах.

[10] Кроме единичных случаев,
когда раби сознательно не позволял ему идти с собой, подобно удивившему всех и
неразгаданному ночлегу раби Нахмана в Каменце, в котором городские власти не
позволяли евреям оставаться дольше, чем до темноты.

^[11] Возможно,
корни этой внезапно вспыхнувшей вражды уходят глубоко­глубоко, гораздо
дальше возможно­стей любых исследователей и истори­ков хасидизма.
Вспомним известное из­речение А. Дюма: «Большие деревья притягивают молнии».

[12] См. историю «О семи нищих».

[13] Правильно: Брацлав или Бреславль (в
отличие от города Браслав в Белоруссии). Центр тогдашнего, неза­долго до
того образованного Россий­ской Империей Браславского воевод­ства. У
евреев были свои причины име­новать этот город Браславом, вызван­ные, по
всей вероятности, определен­ной фафической и звуковой негативной
ассоциацией. Мы в дальнейшем следу­ем принятому на идише и на иврите
названию этого города.

[14] Сожжения рукописи большой его
книги. Содержание ее не было извест­но никому, кроме раби Натана,
кото­рый познакомился с ней во время крат­ковременного пребывания в
Лемберге (Львове) в 1808 году.

[15] См. Предисловие раби Натана.

[16] На иврите
Сипуреймаасиот — на­звание этой книги, которое мы перево­дим словом
«истории», в той же мере соответствует слову «сказки».

[17] Хасидские легенды —
специфиче­ский жанр, зародившийся вместе с ха­сидизмом, а от него и
легенды, повест­вующие о поступках и речениях знаме­нитых цадиков,
начиная с Бешта — важ­нейшая и неотделимая часть хасидско­го учения,
образно выражаясь, его «это».

[18] Слово кабала в переводе
означа­ет «получение» (семантика слова «по­лучение» предполагает некое
условие — образно говоря: наследие, получен­ное от предшествующих
наследником, соответствующим определенным усло­виям, т.е. достойным
наследия).

[19] Сихот а-Ран, 225.

^[20]
Энциклопедия «Оцар Исраэль».

[21] Чисто духовном знании, поскольку
это является ее предметом.

[22] Раби Шимона бар Йохая.

[23] См. примечание к Предисловию раби
Натана.

^[24] К
ряду таких чисто кабалистиче­ских знаков-символов могут относиться не только
словосочетания, безусловно указывающие на некоторое символическое значение
(например, «царская дочь» или «царский трон»), но и слова, которые вне контекста
имеют самое простое и будничное значение, как, например, слово «пыль» (кстати, и
в обоих первоисточниках на идише и ив­рите используется русское слово
«пыль»). Секрет этого слова в данном случае определяет всю фабулу расска­за
«О хромом» от начала и до конца.

[25] Русское слово «простак»
фигури­рует не только в описании приводимой ниже беседы раби Нахмана, но и в
тематическом заголовке раздела «Та­нина» его книги «Ликутей Моаран», в
котором он развивает важнейшее по­ложение своего учения.

^[26] В доме
известного сторонника «просвещения» и вольнодумца Раппо­порта.

²⁷ Ликутей Моаран, Танина,
разд. 68.

[28] Маарант (автобиография раби
Натана). Сихот а-Ран, 152.