Кострома – большой промышленный город, а евреев – наперечет. Меньше ста
семей, капля в русском море. Люди, в основном, простые, ремесленники, рабочие, и
единственная на весь город маленькая синагога. Достаточно просторная в былое
время, она стала тесной после 5-го Тамуза – дня приезда Ребе, когда каждый
считал своим долгом услышать или, хотя бы, увидеть его во время молитвы.
В городе, как и во всех других городах России той поры, очень плохо с жильем;
реб Михоэл Дворкин нигде не мог отыскать свободную комнату для Ребе. Пришлось
потеснить местного шойхета[48], у которого и остался приехавший в ночь
с понедельника на вторник совершенно больной и измученный дорогой Рабби Иосиф
Ицхак Шнеерсон.
Наутро началась его ссылка – с визита в Костромской горотдел ГПУ. Начальник,
мрачный верзила, забрал у Ребе документы, переписал их по своим реестрам и
сказал:
– Вы – преступник против советской власти. Без моего разрешения из города ни
шагу. Хотите поменять жилье – предупредите заранее. Раз в неделю отмечаться и
никаких болезней в этот день. Предупреждаю, органы ГПУ будут знать каждый ваш
шаг и сегодня, и завтра, и через три года…
Но кто из нас может знать, что произойдет назавтра, а тем более через три
года!.. Загнав неудобного раввина в захолустье, советская власть успокоилась и,
возможно, рассчитывала, что так же быстро уляжется шум, вызванный арестом
любавичского лидера. Но не тут-то было. Евреи России и других стран мира
продолжали сражаться за его свободу.
В тот самый день, когда Ребе беседовал с угрюмым начальником костромского
ГПУ, московский Комитет принял решение: направить ходатайство о полном
помиловании на имя генерального прокурора Советского Союза Крыленко. Этому
решению предшествовали жаркие споры осторожных с решительными.
– Нужно выждать какое-то время, – твердили осторожные. – Ленинградское ГПУ
скандально оконфузилось с делом Ребе. Пусть теперь успокаиваются месяцев пять
или шесть, Б-г даст, позабудут, да и ситуация в стране переменится. А сейчас…
Да они на стены полезут от злобы: Ребе еще до ссылки не доехал, а тут, нате вам
– помилование…
– Не только через полгода, – отвечали решительные, – но даже и завтра может
быть поздно. Сегодня арест Ребе у всех на устах – и у нас в стране, и за
рубежом. Пройдут месяцы, люди обо всем позабудут и отмахнутся от наших просьб…
Да и кто поверит, что железное сердце способно подобреть!.. Победили
решительные.
Конечно, нечего было надеяться на положительный ответ Крыленко без помощи,
без могущественных связей Екатерины Павловны Пешковой. Ее доброе расположение к
Ребе оставалось неизменным, но такие вопросы, сказала она, никогда не решаются
без участия периферийной власти. Той, что арестовала и осудила. Вначале нужно
выяснить мнение председателя ленинградского ГПУ Мессинга.
Не откладывая дело в долгий ящик, госпожа Пешкова тут же отправила в
Ленинград своего заместителя по «Политическому Красному Кресту» – переговорить с
Мессингом. Как и следовало ожидать, Мессинг побелел от злобы.
– Полностью исключается, – бросил он, что называется, с порога.
– Почему?
– Да хотя бы потому, что освобождение Любавичского Ребе вызовет вспышку
антисемитизма в стране.
– Вы, конечно, знаете, – пояснил Мессинг, – что в тюрьмах и ссылке сколько
угодно служителей культа: попов и пасторов, ксендзов, мулл… Но их не
выпускают. Представьте теперь, что начнется, если освободят раввина. Из каждой
щели завопят черносотенцы: «Ага, что мы говорили! Это жидовская власть!»
–
Хочу вас заранее предупредить, – закончил Мессинг короткую беседу. – Если даже
Москва выпустит Ребе, мы немедленно найдем повод снова упрятать его за решетку.
Прощайте…
Пришлось махнуть на антисемита рукой: Б-г не выдаст, Мессинг не съест – и
действовать через его голову… Никто не знает, каких усилий стоила Екатерине
Павловне Пешковой эта борьба. Можно только догадываться, и каждый, у кого есть
советский опыт, снимет шляпу и низко склонится перед этой благородной женщиной.
Ей удалось невероятное, Крыленко подписал помилование!..
Первая отметка в ГПУ совпала с 12-го Тамуза – днем рождения, днем 47-летия
дорогого нам ссыльного. Но при виде Ребе угрюмая физиономия костромского чекиста
внезапно расцвела улыбкой.
– Рад вас видеть, – говорит он милостиво, – и рад сообщить: пришло
распоряжение о полном вашем освобождении… А документики завтра.
Есть новости, которые разлетаются неправдоподобно быстро. Когда Ребе вернулся
домой, его уже поздравляли хозяева квартиры. Один за другим появляются
радостно-возбужденные люди. Реб Михоэл Дворкин с бутылкой запрещенной водки в
руках танцует вокруг домика, распевая во все горло: «Нет, нет никого, кроме Б-га
одного!» Люди смеются, и плачут, и веселятся. А сын хозяина дома вскочил на
забор и выражает свою радость каскадом акробатических фигур.[49]
В этот вечер в русском городе Костроме впервые праздновали 12-е Тамуза — Юд-
Бейт Тамуз, праздник Освобождения. Истины ради следует добавить, что несколько
позже к евреям Костромы присоединились родные и друзья в Ленинграде, извещенные
о случившемся по телефону…
Примечания
[48] Шойхет –
резник скота и птицы.
[49] Из
выступления нашего Ребе – Рабби Менахем Мендела Шнеерсона, 12-го Тамуза 5725
года (1965 г.) в день праздника Освобождения.