Крошечный, изолированный кабинет. Красные стены и зарешеченное снаружи
типично тюремное окно. Стол, несколько стульев.
Присаживаюсь.
На стене часы. Без двадцати пять… Что делают сейчас мои дорогие?
Наверняка, друзья уже извещены о моем аресте. Не сомневаюсь, весть об этом
добежала и до Новой Деревни…[14] Невольный вздох, но тут же одергиваю себя.
В такую минуту, в такой ситуации, нельзя бередить себя грустными мыслями.
Сейчас не время для уныния и печали.
Это место и мое положение в нем – взывают о милости Б-га. Да поддержит Он
твердость духа моего и вдохнет в меня бодрость! Однако и мне довлеет понять –
сердцем и разумом – нынешнее проявление Б-жественного промысла. Это понимание
может придти ко мне только после глубоких раздумий… и перед глазами встает
светлый образ Ребе – моего отца….
Отец, святой отец!
Скорее всего, я не слишком долго задержусь в этой каморке. Нужно готовить
себя к иной – истинно тюремной обстановке, т.е. к ситуации мне неведомой, и,
вероятно, очень похожей на Петропавловскую крепость или Тайный Совет[15]. Я
обязан, я должен окончательно успокоиться, чтобы не показать в дальнейшем
волнения или тревоги, не проявить и минутной слабости. Ни на йоту в сторону от
принятого твердого решения – не позволять этим негодяям топтать величие Яакова!
Да поддержит меня в этом Всевышний!…
Трех часов не прошло, а как я устал! Разламывается голова, острым колет в
левом боку – это сердце, разболелось горло и ноет все тело. Но не время
прислушиваться к болям физическим, ничтожным в сравнении с душевной болью. Прошу
Тебя, Всевышний, обрати взор Свой на страдания Твоего народа. Не меня заточили в
тюрьму и не меня карают. Ибо кто я такой?… Только сын своих святых родителей,
только один из камней фундамента, на котором покоятся столпы Твоего Двора и
Двора Торы… Без пяти пять. Как бы хорошо, если бы принесли теперь мои вещи и
дали помолиться в этом кабинете! Тот, чьим словом сотворен мир, уже предписал
однажды еврею в определенный день и час пройти в светлый коридор – место, где я
присел отдохнуть – и произнести там Бирхат Ашахар[16] и Теилим, предназначенный для
людей, которых постигло несчастье. Как знать, может и это место уготовил Он
еврею для молитвы?!
По замыслу строителей, думаю я, эти мрачные казематы предназначены для мук и
гнета. Но именно в силу этого оказавшийся здесь еврей обязан обострять свой
разум и чувства, читая отрывки из Торы и Теилим. И размышлять о величии Творца,
о том, что славой Его полна вселенная и даже это разбойничье гнездо.
И о том, что повсюду отводит Он место для молитвы…
Перед глазами встают картины далекого детства. Крым… Мне шестой год, и мы
едем всей семьей из Севастополя в Ялту. Карета, как принято в тех местах,
запряжена четверкой лошадей – совершенно необычное и остро-интересное для меня
зрелище. Я так поглощен им, что почти не замечаю красивой дороги среди скал и
гор, вершины которых словно упираются в самое небо…
На полпути между станциями мы останавливаемся на специальной площадке, где
пассажиры отдыхают, а извозчики кормят лошадей. Отец уходит в расщелину между
двумя нависающими скалами и сосредоточенно
молится; мать хлопотливо готовит
какую-то еду – нам предстоит еще долгая дорога.
Меня тянет к лошадям, мне хотелось бы посмотреть, как их кормят, но
останавливает чувство долга.
В Ялте меня ожидает новый меламед[17], и неизвестно, сможет ли отец
заниматься со мной. Он начал учить меня незадолго до этой поездки и уже объяснил
значение некоторых слов в Сидур[18]. Затем здоровье отца ухудшилось, и
врачи рекомендовали ему поменьше разговаривать. Тогда-то и позаботился он о
меламеде, но все же обещал, хотя бы изредка, заниматься со мной.
Сыновний долг обязывал беречь здоровье отца, однако, я не мог подавить в себе
страстное желание продолжить наши занятия. И детским умом решил улучшить его
здоровье примерным своим поведением.
Оно и было примерным с самого начала нашей поездки. Я исполнял любые
требования родителей наилучшим образом. Так и сейчас – отвернулся от лошадей,
взял Сидур и, усевшись на теплый от солнца камень, начал повторять пройденное:
песнь – «Небеса провозглашают славу Всевышнего».
Вернувшись, отец ласково погладил меня по голове и показал на высокую
гору.
– Посмотри на нее, – сказал мне папа. – Несколько лет назад на этом самом
месте, как и сегодня, останавливались твой дядя и я. Мы пошли молиться, стали
подниматься на гору, и неожиданно увидели в голой скале пещеру, а внутри ее –
удобные камни, на которые можно было присесть…
– Всевышний создал мир, – пояснил отец, – в котором повсюду есть место для
исполнения Его Мицвот. Ты знаешь – еврею не следует молиться на открытой
местности. Но если время молитвы застанет его в пути, среди скал, например, то
даже и здесь Он сотворил пещеры – как бы дом для молитвы.
Повсюду есть место для Его мицвот!
Я вспоминаю тот день моего детства, и в сердце вспыхивает надежда. А вдруг
удастся помолиться в этом кабинете!?…
Дверь резко отворяется.
– А ну, иди сюда… – кричит чиновник. У дверей меня поджидает вооруженный
солдат: в левой руке обнаженная сабля, в правой – винтовка.
– Ваши вещи?
– Мои, – отвечаю. – А можно сейчас помолиться? С вашего разрешения, я пройду
в тот кабинет… Будьте любезны, – повторяю я, не слыша ответа, – разрешите мне
задержаться здесь на 15–20 минут и надеть тефиллин, – с этими словами я
торопливо извлекаю их из саквояжа.
– Нет! – отрубает он наконец. – Да вы что – молельню тут у нас хотите
устроить?!… – Он перебирает содержимое саквояжа. – Деньги, часы, золотые и
серебряные вещи – изымаются. Арестованному не положено иметь при себе
драгоценностей, – повторяет тюремщик, хотя никаких драгоценностей у меня нет и в
помине. Он говорит монотонно, должно быть, вслух повторяет инструкцию: –
Конфискованные вещи при освобождении возвращаются. В случае перевода
арестованного в другую тюрьму, конфискованное пересылают туда же. Вещи казненных
передаются членам семьи…
Но конфискации подлежат лишь простые мои часы и 85 рублей денег – все что у
меня было. Чиновник долго считает их, опять пересчитывает, записывает в реестр и
дает мне расписку.
– А теперь, – говорит он солдату, – забирай ярлык 26818 и веди в шестое
отделение. Но вещички нести придется тебе – гражданин сильно болен…
– Так точно, – отвечает конвоир, – только как же я понесу? Руки ж заняты.
– Не беда, – смеется чиновник, – можешь засунуть свою саблю в ножны, а
винтовку – в его барахло. Не сбежит он от тебя, не бойся. Ты ж такую блоху двумя
пальцами разотрешь…
Тефиллин остаются у меня в руках. Конвоир прячет саблю, подхватывает мои вещи
и, пренебрежительно взглянув на меня, распахивает дверь.
Мы идем очередным коридором, где буквально через шаг – вооруженная охрана.
Сколько их здесь!Ведь кроме отделения, куда меня ведут, есть еще пять, и в
каждом, как я узнал впоследствии, более ста камер.
Конвоир посматривает на меня свысока, а охранники насмешливыми улыбками
провожают бородатого еврея, в шапке раввина и с просветленным лицом…
Наконец, выходим к решетчатым железным воротам. Очередной караульщик читает
сопроводительные бумаги, ставит печать на моем ярлыке и отворяет ворота в «круг
третий».
Примечания
[14]
Новая Деревня – поселок под Ленинградом, где проживало много хасидов, в
том числе и близких друзей Ребе.
[15] Петропавловская крепость и Тайный
Совет – тюрьмы, в которых сидел в 1798 г. арестованный и привезенный в
Петербург Алтер Ребе – автор «Тания» и «Шулхан-Арух».
[16] Бирхат Гашахар – утренние
благословения.
[17] Меламед – учитель.
[18] Сидур –
молитвенник.