После того как
повесили Бигтана и Тереша, не захотел царь, чтобы и впредь два человека занимали
при нем одну должность — ведь они всегда могут сговориться убить его. Поэтому
решил Ахашверош, что лучше назначить одного ответственного за свою личную
охрану, человека верного, который никогда не предаст его. Мордехай-Йегуди,
спасший его от смерти, по всем статьям подходил на эту должность, но подозревал
царь, что еврей недостаточно предан ему. «Мордехай хочет вернуться в свою
страну, Эрец-Исраэль, и построить Храм своему Б-гу. Его голова занята другими
мыслями, и он не сможет охранять меня как положено», — подумал Ахашверош и,
оставив Мордехая начальником дворцовой стражи, назначил Гамана
сына
Гамдаты ответственным за охрану своей персоны. Так возвеличил в конце концов
царь Гамана,
что
этому агагейцу, поставленному над всеми другими сановниками, должны были теперь
кланяться все в государстве — кроме, разве что, самого владыки.
Вкусив от великих
почестей, оказываемых ему, возгордился Гаман
безмерно, забыл свою
прошлую жизнь, прошедшую в нищете и постоянных унижениях, не вспоминал и о
еврее, который спас его в пустыне. Одна страсть теперь владела им: стать самым
могущественным, самым богатым и самым почитаемым на всем белом
свете.
Приказал Гаман
вышить
на своей одежде изображение идола, которому он служил, и, таким образом, каждый,
кто кланялся теперь Гаману,
склонялся и перед его
идолом.
Единственным, кто
отказывался преклонять перед Гаманом
колени,
был Мордехай-Йегуди. «Пусть лучше убьет меня царь, но не оскверню я Имени
Г-спода», — думал бесстрашный еврей.
Каждый житель Шушана
видел, с каким пренебрежением относится к самолюбивому Гаману
Мордехай, и все
удивлялись его мужеству.
— Как осмеливаешься
ты нарушать царский приказ? Разве ты не боишься наказания? — спрашивали Мордехая
другие сановники.
— Кто такой
Гаман,
чтобы
кланяться ему? Он такой же, как и все мы, ничем не лучше нас, — отвечал тот. — А
что представляет собой человек и какая судьба уготована ему в этом мире?
Появляется на свет он с плачем, жизнь его соткана из бед и страданий, а после
смерти он превращается в прах. Стану ли я поклоняться человеку? Ни за что!
Только пред Б-гом, великим, могучим и грозным, преклоню я колени и паду ниц.
Г-сподь сотворил мир, определил границы океанам и морям, чтобы не затопило землю
и всех живущих на ней, словом Своим создал небеса; пылающий огонь — слуга Его.
Только Его надлежит восславлять, только пред Ним я склонюсь, но уж никак не
перед человеком. Еще Моше-рабейну предупредил нас в святой Торе, которую он
записал со слов Всевышнего: «Проклят тот, кто сделает изваяние или литого
идола!»[1]
Так неужели я склонюсь перед Гаманом,
этим
злодеем, возомнившим себя божеством?
Спросили Мордехая
сановники:
— Вот ты упрямишься и
не кланяешься Гаману,
но разве
ваш праотец Яаков с сыновьями не склонился перед Эсавом?
Ответил им
Мордехай:
— Яаков и его
одиннадцать сыновей склонились перед Эсавом до того, как родился последний сын
Яакова Биньямин, потомком которого я являюсь. Биньямин же никогда так не
поступал, и я не желаю.
Увещевания
братьев-евреев тоже на него не действовали.
— Не только себя ты
подвергаешь опасности, но и всех нас, — говорили они ему. — Если разгневается на
тебя Ахашверош, то пострадаешь не только ты, но и все евреи подвластных ему
стран. Он попросту прикажет уничтожить нас!
И все же, несмотря на
то, что Мордехай любил свой народ и заботился о его благополучии, не поддался он
на эти уговоры и не кланялся Гаману.
Но самое интересное
заключалось в том, что Мордехай был тем самым евреем, который спас Гамана
от голодной смерти в
пустыне. Оба, конечно, при первой же встрече в Шушане узнали друг друга, но
Гаман
сделал
вид, что не знаком с Мордехаем.
Каждый раз кипел от
злобы Гаман,
когда
еврей не кланялся ему, и постоянно ломал голову над тем, как побороть упрямство
этого гордеца.
Однажды при встрече
Гаман
первым
поприветствовал Мордехая и выжидающе посмотрел на него.
— Б-г Израиля
заповедал нам не искать мира со злодеями, — сказал Мордехай. — И вообще, это
рабы должны кланяться своим господам, — и показал Гаману
пергамент с
обязательством, написанным кровью, где тот клялся быть рабом Мордехая до самой
смерти.
Смутился Гаман,
повернулся и ушел,
дав себе слово жестоко отметить Мордехаю и всем евреям.
[1] Дварим,
27:15.