(On Hunger Strike)
(Глава из рассказа о заключении в тюрьму предыдущего Любавического Ребе,
Рабби Йосефа Ицхока Шнеерсона святой памяти, во времена сталинского режима (в
1927 году)
Арест
Это произошло за полночь, в четверг, 14-го Сивана. Когда Ребе уже закончил
прием нескольких людей, пришедших на «ехидус» (аудиенцию), раздался громкий
настойчивый звонок. Ребе только собирался поужинать, как в его комнату ворвались
два офицера знаменитой ГПУ. После продолжительного обыска дома Ребе его
арестовали и повели в страшную тюрьму на улице Шпалерная, дом 20 в
Ленинграде.
Самого слова Шпалерка, как называли тогда тюрьму, было достаточно, чтобы
вызвать дрожь у любого, рассказывающего об этой «смертельной западне», ибо редко
кому удавалось выбраться оттуда целым и невредимым.
Жестокое обращение во время допросов имело целью сломить его не только
физически, но и духовно. После «формальностей» допроса в 6 часов утра Ребе
наконец поместили в камеру 160 шестой секции. Это была крошечная
камера-одиночка. Но когда Ребе вошел в нее, там уже было трое заключенных. Двое
из них были евреями.
С первого момента ареста Ребе решил, что не позволит напугать себя. Он будет
говорить свободно и открыто о своей работе по распространению Идишкайта в
России. Он им скажет, что они могут распоряжаться телом еврея, но не имеют
никакой власти над его душой, только Вс-вышний обладает ею.
Ребе подчеркивал, что вся ответственность за его работу лежит целиком на нем
и ни на ком другом. И чтобы они ни сделали, они не остановят его деятельность. И
никакие их попытки не заставят его признать ни одно из фальшивых обвинений. Он
сказал им, что знает, как они поступают, когда хотят избавиться от
«нежелательных элементов».
Когда Ребе оставили в камере, он тут же начал громко стучать в дверь, пока
охранник открыл маленькое окошко и спросил из-за чего такой шум.
Ребе сказал, что он должен немедленно говорить с кем-нибудь из начальства.
«Что за срочность такая?»
«Прежде всего мне нужны мой Талес и Тфилин.
Кроме того мне срочно нужна медицинская помощь».
«Неужели? Что касается врача, то он будет здесь только в понедельник на
следующей неделе. Тогда тебе разрешат пойти к нему».
«А как насчет Талеса и Тфилина?» – спросил Ребе. «Можешь забыть об этих
глупостях» – резко ответил охранник.
«В таком случае я объявляю голодовку, – сказал Ребе. – Я отказываюсь
есть и пить до тех пор, пока мне не вернут мои Талес и Тфилин. Мои сокамерники
будут свидетелями того, что я сказал» – объявил Ребе. Охранник издевательски
рассмеялся и ушел. Ребе начал молиться без Талеса и Тфилина. Сокамерники с
уважением прислушивались к прочувствованной молитве Ребе, сопровождаемой нежной
хасидской мелодией. А из-за двери камеры неслись грубые проклятия и
оскорбления.
После молитвы Ребе начал разговаривать с двумя евреями, которые жили под
«сенью смерти». Он ободрял их и казалось вдохнул в них новую душу. Они слушали,
затаив дыхание, когда Ребе объяснял им Тору.
Ребе обрадовался, найдя в своем кармане карандаш. Он решил записывать свои
мысли и впечатления, но у него не оказалось бумаги. Тогда он развернул папиросы
и разгладил бумажки, на которых можно было писать.
Охранник явно видел через окошко, что Ребе собирался делать, потому что он
тут же ворвался в камеру и набросился на Ребе с кулаками.
‘Ты не будешь писать здесь» – заорал он и вырвал карандаш из его рук.
Когда в камеру принесли еду, Ребе отказался от своей порции: «Я буду
продолжать голодовку до тех пор, пока мне не дадут мои Талес и Тфилин!»
Допрос
Несмотря на то, что Ребе не пил и не ел два дня, ему учинили суровый допрос.
Следователи сидели за столом в большой комнате. Двое из них были русские, а
третий – молодой человек по имени Лулов – еврей, который вместе с Нахмансоном
арестовал его. На стенах комнаты висели микрофоны, улавливающие каждое слово,
сказанное здесь, так, чтобы агенты ГПУ, сидящие в соседней комнате, могли
слышать все вопросы и ответы следствия.
Ребе был совершенно спокоен. Подойдя к столу он сказал следователю с улыбкой:
«Впервые в жизни я вхожу в комнату и меня не приветствуют вставанием».
«Вы что забыли, где находитесь?» – строго спросил один из них.
«Конечно же я знаю, – ответил Ребе. – Я точно знаю, что нахожусь там, где нет
надобности в мезузе. Как например в конюшне или уборной».
Это замечание привело в ярость всех, особенно Лулова, который сердито
закричал: «Молчать! Мы скоро научим тебя уважению! Он имеет наглость требовать
Тфилин! Мы выбросили его на мусор, где ему и положено быть. Мы намерены стереть
все темные силы, которые стоят на пути нашей власти! Видишь эту «игрушку» (он
достал и подержал пистолет) – она многих успокоила навеки…»
«Эта «игрушка» может напугать того, у кого есть много богов и один мир, –
сказал Ребе спокойно. – Но у меня есть только один Б-г и более, чем один, миры.
Твоя «игрушка» меня не пугает».
«Хватит болтать, – прервал его главный следователь. – Пора приступать к
предъявлению обвинения и следствию.
Вы обвиняетесь в поддержке реакционных элементов в Советском Союзе и
контрреволюционной деятельности. Вы используете ваше влияние на русское
еврейство. Вы распространяете сеть религиозных школ и имеете контакты с
иностранными агентами, от которых вы получаете деньги для выполнения вашей
опасной работы…»
Список «грехов» и «преступлений» был довольно длинным.
Ребе слушал невозмутимо. Он признался, что «виновен» только в одном
«преступлении» – верности Торе. Он не делал секрета из этого факта. Он напомнил
обвинителю, что у него есть право исповедовать иудаизм, так как согласно закону,
существует свобода религии. Только фанатики-атеисты используют жестокие меры и
ложные обвинения, о которых не слышали даже в царское время.
Следствие продолжалось до поздней ночи. Ребе отвечал на каждый вопрос
следователя и был особенно резок с Луловым, который сердито прорычал:
«Через 24 часа тебя поставят к стенке и расстреляют!»
Ребе вернули в камеру. То, что у него все еще не было его Талеса и Тфилина
мучило его гораздо больше, чем ужасное испытание, через которое он прошел.
Отсрочка приговора и освобождение
Велико было облегчение, когда в пятницу днем еврей – агент ГПУ вошел в камеру
и принес Ребе его Талит, Тфилин и книги, которые он взял с собой, когда его
арестовали дома в Ленинграде.
Теперь вы можете прекратить свою голодовку» – сказал он Ребе.
«Я не могу есть пищу из тюремной кухни, – сказал Ребе. – Я могу есть только
то, что мне принесут из дома, даже если это просто хлеб. Я буду пить только ту
воду, которую вскипятили в самоваре, и никакую другую».
Ребе, не теряя времени, одел Талес и Тфилин, и вскоре после этого ему
принесли посылку из дома с двумя халами.
Халы были целыми; их не разрезали, чтобы проверить, не спрятано ли что-нибудь
внутри (обычно все принесенное заключенным извне, подвергалось тщательному
осмотру). Ребе стало легче. Он также заметил, что отношение охранника сильно
изменилось. Он теперь относился к Ребе с почтением. Когда Ребе (у которого не
было часов) попросил охранника сообщить ему время захода солнца, чтобы вовремя
сказать Кабболас Шабос и затем Моцаэй Шабос, охранник согласился
(в длинные летние дни в Ленинграде солнце заходит около 10 часов вечера).
Первая субботняя трапеза, которую Ребе ел в тюрьме, состояла из двух хал и
холодной воды. На Мацоэй Шабос теперь уже подобревший охранник принес ему
по его просьбе две спички, так что он мог читать благословение «Борей меорей
хоэйш». Затем он прочитал вслух и с большой радостью «Вэйитен лэхо». Когда
он произносил пророческие слова «Израиль был спасен Б-гом… Знайте, Б-г – мое
спасение. Я верю ему и не боюсь… Мир вам и мир вашему дому… Б-г благословит
свой народ миром…», то он чувствовал приток новых сил, смелость и надежду, что
он скоро обретет свободу.
После девятнадцати мучительных дней в тюрьме, после боли и тяжелых испытаний,
Ребе сообщили, что приговор заменен на три года ссылки в Кострому. Однако
дальнейшие хлопоты за него сократили эту ссылку до десяти дней.
12 Таммуза (24 июня), в свой день рождения, Ребе получил радостное известие,
что его обязательно освободят. На следующий день, 13 Таммуза, ему разрешили
вернуться домой. Примерно через три месяца, сразу же после Суккот, Ребе и его
семью выпустили за «железный занавес», и он поехал в Ригу, тогдашнюю столицу
Латвии. Там Ребе отпраздновал первую годовщину своего чудесного освобождения. И
с тех пор евреи всего мира отмечают этот праздник каждый год.