http://www.jewish.ru/4023-1.asp
У нас в гостях брянский раввин Ицхак Ройтман. В беседе
с корреспондентом JEWISH.RU он рассказывает о своем возвращении к еврейской
традиции и о тех сложностях, которые приходилось преодолевать на этом пути.
На иврите, языке Торы и Пророков,
название нашего раздела звучит как «Баалей Тшува». Язык восточноевропейского
еврейства — идиш — пользуется тем же термином для определения «возвращенцев»,
людей, переосмысливших себя и мир, нашедших дорогу назад — их общее имя на идиш
звучит как «Баалтшувес» — и это слово нам еще не раз пригодится.
Однако неплохо бы учесть, что иврит
(реальный «инструмент» сотворения мира Вс-вышним, ведь именно так определяет его
Тора — согласно ей, мир ведь был сотворен речениями на иврите) — это язык очень
емкий и за то время, что существует на нем еврейская традиция и еврейская мысль,
очень «нагруженный смыслами» язык. Поэтому значение слов «баал тшува» не
исчерпывается одним толкованием или переводом — это не только человек,
вернувшийся к себе, к своим древним (на несколько тысячелетий древнее его
самого!) истокам и к своему, только своему (а не чужому!) верному пути. Это и
хозяин тшувы, как «баал а бейс» — кстати, прототип современного
общеупотребительного слова «босс» — это хозяин дома, человек порядка, мира и
гармонии в своем доме: как во внешнем, житейском смысле, так и во внутреннем.
Ройтман — раввин города Брянска и живой герой нашей следующей истории — именно
хозяин своего дома, с какой точки зрения ни посмотри: добрейший человек,
замечательный отец, душа любой компании, большой ценитель хасидских мелодий… И
то же самое время — интереснейший и временами парадоксальный, временами очень
«неудобный» собеседник, повороты его мысли часто неожиданны (тем и интересны!) —
но собеседник, чьи слова и доводы для многих, несомненно, прояснят суть дела.
А делом в нашем случае будет не что
иное, как тот самый ПУТЬ ПО НАПРАВЛЕНИЮ К ТШУВЕ, живой процесс в голове, в
сердце и еще где-то, где помещается в человеке душа. Процесс, результат которого
и есть обретение внутренней гармонии и смысла, коих ищут так или иначе все, но
далеко не все знают, где искать. Ну, а находят…
Впрочем, давайте послушаем реба Ицхака —
тогда будет гораздо понятнее, ЧТО ИМЕННО МЫ ИЩЕМ, КАКУЮ ДОРОГУ САМИ СЕБЕ ЧЕРТИМ
И ПРОКЛАДЫВАЕМ В ЖИЗНИ, КОГДА ГОВОРИМ О ЛЮДЯХ ТШУВЫ и ИХ ПУТИ — ДАЛЕКО НЕ ВСЕГДА
ПРЯМОМ И РОВНОМ, КАК АВТОБАН ИЛИ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ РЕЛЬСЫ.
Интересы реба Ицхака очень разносторонни — от
летних лагерей, школ, всех подробностей еврейской общинной жизни, где для него
нет мелочей, компьютера, программирования, Интернета (он весьма, как сейчас
говорят, продвинутый раввин) до глубин учения хасидизма и психологии человека,
который ищет взаимопонимания сам с собой: это он очень эффективно помогает
делать тем, на чьи вопросы отвечает, и получилось так, что в свое время именно
этот опыт стал его личным путем возвращения к истине.
— Давайте для начала определим координаты
того путешествия, о котором пойдет речь. Где исходная его точка?
— Путь тшувы для меня — это я хочу сказать
сразу — неотделим от пути еврейства. Есть собственно только путь еврейства, на
котором встречаются разные обстоятельства, преграды, овраги, впадины, холмы, но
это путь, по которому всегда стоит идти. Что двигало меня?
С самого детства у меня была тяга к еврейскому
языку — подсознательное желание сделать его настолько своим, насколько это
возможно. В 17 лет это выразилось в том, что я сам, без посторонней помощи
выучил идиш. Ну, в школе был немецкий, это тоже помощь, хотя и не такая большая,
как думают доморощенные «филологи». Идиш куда интереснее, это язык по сути
диалога между изгнанием и древней традицией народа. Мне нравилось на нем читать,
нравилось общаться с этим уникальным языком. Я всегда знал, что я еврей, что
родители мои евреи со всех сторон — но до поры до времени это было просто
фактом, то есть сознание своего еврейства для меня никак не было окрашено в
эмоциональные тона, я много позже начал понимать, что это означает, и что за
этим стоит. Вернее, еще не понимать, а делать попытки это понять.
Году в 82-ом (уже на первом курсе института,
это был Московский институт связи) — мы с приятелем решили раз в жизни пойти в
синагогу посмотреть, что там делается и как… Это — как потом выяснилось
совершенно точно — был праздник Дарования Торы, Швуойс, или Шавуот 1982 года, а
выяснилось еще и потому, что потом я узнал: мой день рождения по еврейскому
календарю приходится как раз на праздник Швуойс — тогда-то я понятия не имел о
том, что такое «день рождения по еврейскому календарю»…
Мы пришли, постояли на горке (дело было у
московской Хоральной синагоги на той самой знаменитой улице Архипова, которая
сейчас называется Спасоглинищевским переулком) — и пошли обратно. По дороге к
метро, которое тогда называлось «Площадь Ногина», или просто «Нога», нас застиг
дождик — мы решили спрятаться от него и немного переждать. А надо сказать, что
тогда в синагоге на Архипова собиралась интересная компания — отказники, умники,
любовью и преданностью советской власти там особенно не пахло…
Так вот, мы постояли в переходе у метро и
решили вернуться, еще посмотреть — и тут к нам подходит какой-то мужик. Говорит,
что в синагоге не хватает миньяна — пойдите, мол, поддержите компанию. В
процессе выяснилось, что я знаю, что такое миньян — что это как бы «еврейский
кворум», 10 взрослых мужчин, которые необходимы для настоящей молитвы — причем
знаю я это из Шолом Алейхема, из книг на том самом идише. Мы пошли — я первый
раз попал на еврейскую молитву. После этот человек, который нас привел, сказал:
«Будешь учить иврит?» — и тут мне первый раз пришлось столкнуться со своего рода
«развилкой» на этом пути, который я, конечно же, понятия не имел, куда вел…
Я знал, что меня попрут из института, но иврит
я хотел учить значительно сильнее, чем учиться в институте: вот тебе и основа
еврейской религии — свободный выбор, который дал человеку Вс-вышний, причем в
действии. Человек дал мне телефон — вот, мол, позвонишь, будешь учиться — само
собой, дело подпольное, но от этого не менее, а только более стоящее. Вышло так,
что я чуть не попал к знаменитому и поныне (только уже, естественно, в Израиле)
отказнику Менахему Яглому в его группу — телефончик мне дали их, но там кто-то
не отвечал, кого-то не было дома, и я через неделю снова пришел в синагогу — и
стал учиться у Бори Теплицкого.
Вот тут пошла настоящая «тяга» — просто
какая-то реактивная тяга! Учебник «Элеф милим» я проглотил за месяц, и вообще
мои темпы освоения языка были для меня самого сюрпризом. Через год Боря сказал:
— «давай, познакомлю тебя с религиозными, они тебя» — я точно помню слово —
«обрелигиозят». Я сел на метро и поехал — речь шла о компании Пети Полонского,
там собирались интеллектуалы, пришедшие тем или иным путем к еврейству, и люди
были — что называется — рафинированные и отборные, случайных прохожих там не
было и быть не могло. Я стал потихоньку учить Хумаш с Раши — то есть, Пятикнижие
с классическими комментариями рабби Шломо Ицхаки, то, что учит каждый ребенок в
хейдере, и вот, короче говоря, стал религиозным.
— Как? Уже? Что же Вы при этом чувствовали
— и не слишком ли это короткий путь, прямо как на экспрессе?
— Нет, это только та исходная точка,
координаты которой мы вначале договорились определить, а не весь путь. Путь-то
пошел дальше — ведь учеба, языки, даже Хумаш с Раши — это как бы продолжение
предыдущего бытия, то, что естественно и хорошо, просто само собой идет. То, что
— к тому же — отлично сливалось с национальным чувством и неплохо росло среди
обычных сионистских идей довольно-таки стихийного, спонтанного толка — что все
евреи братья, что все должны жить в Земле Обетованной, а раз так, то религия —
продолжение еврейства, причем я уже сам убедился, что прямое. Значит это — тоже
надо знать и сделать своим. Соблюдать — при всем при том — не хотелось ничего и
никогда.
— Вот как раз здесь и начинается знаменитый
еврейский вопрос о том, как это самое «хочется — не хочется» переходит на
качественный уровень «надо». И переходит ли вообще, если на то пошло?
— Насколько радостно было вхождение в
еврейство, насколько мне интересно в познавательном, живом смысле было изучение
Торы, настолько же большой — как говорилось тогда у нас — «облом» наступил (и
долго продолжался, кстати, очень долго) — со всем, что касалось мицвот,
заповедей. Ну, никак — внутреннее несогласие и протест по поводу всего, что они
затрагивали, эти мицвот, во мне играли колоссально. Родители были резко против
того, чтобы я что-то соблюдал какие-то ограничения, которые Тора накладывает на
еврея, что тоже не сбросишь со счетов лет в 17-18, это тоже играет роль. Да, мне
очень нравилась наша компания, мне хотелось понять, зачем все это нужно (я
считал и считаю себя человеком рационалистического склада) — но с другой
стороны… Превращаться в «стандартного религиозного еврея», озаботиться
проблемами того, сколько раз и в какую сторону надо наматывать на руку этот
ремешок, на котором коробочка с текстом «Шма, Исроэль», — тфилин то есть… Это
меня не затягивало, но частью моей жизненной реальности уже начало становиться,
вплотную соприкоснулось со мной, с моим «я», хотя никак пока не задевало и не
кололо.
Интересный наступал год — где-то 82-83-й, не
год, а сезон — меня-таки выперли из института, чуть не взяли в армию, но все же
не взяли в итоге — и при этом на моих глазах происходило превращение… меня же
самого в религиозного еврея, как если бы это был не я! Технически дело двигалось
быстро — я к тому времени уже не жаловался на недостаточное знание иврита, мог
бегло читать и молиться, все понимал и так далее. НО…
Вот это «но» как раз все и определяло. Знаете,
есть такая фраза в классических комментариях к Торе, что евреи в тот момент,
который теперь отмечается как праздник Швуойс, приняли Тору Вс-вышнего под
давлением. Ведь там сказано, что они стояли не «у горы Синай», а «под горой» —
так комментаторы и видят это так, что речь не о подножии горы, а о том, что
Творец поднял над ними гору и поставил на место только тогда, когда евреи
согласились принять Его Закон. (А то бы — кто знает — может, мы все там так под
этой горой и остались…)
Вот этот аспект принуждения, давления и
накладывает, как считается, свой отпечаток на все дальнейшее, что было с евреями
— хотя и говорится, что во времена других событий, связанных с Пуримом,
поколение Мордехая и Эстер уже приняло Тору еще раз и полностью добровольно, без
всякого принуждения, но это отдельная история — мы сейчас о другом.
был этот отпечаток лично на Вас?
— Какой отпечаток? Ясно ведь — и не надо
играть в высокие слова о беззаветной преданности идеалам — что внутри тебя
происходит тяжелая борьба.
И это — если вещи называть своими именами —
борьба нормального человека с… «религиозным мракобесом». В одной еврейской
голове. И они там очень сурово противоборствовали, «бодались» и спорили — из
песни слова не выкинешь. Вот я могу просто привести некоторые характерные
выражения, которые были в ходу в нашей компании, у Пети Полонского.
Например, говорилось так. «Тшува — это
болезнь. Некоторые выздоравливают, а некоторые нет…» Еще — в одном месте в
Геморе, в Талмуде, стало быть, сказано, что там, где стоят законченные
праведники, «баалей тшува» (мы, то есть) стоять не могут. У нас говорили,
почему: — «ну, как почему? — воняет…» Вот такая горькая ирония, направленная
не на какое-то третье лицо, а на самих себя, внутрь адресованная. Такой вот
«баалтшувный фольклор» Москвы 1980-х годов.
А вопросы, которые нас волновали всерьез, были
тоже удивительно наивного и дилетантского рода — мол, если надо в субботу ехать
в синагогу (а ведь далеко же, пешком не дойдешь, суббота кончится, а квартиру не
менять же из-за этого!) — то вот сказано же, что на корабле можно плыть, запрета
нет на это в традиции. Значит, если мы просто подкладываем под мягкое место
бутылочку с водой (или хоть грелку, клизму, что там еще?) — и едем, как водится,
на метро, то это допустимо? Ответа на этот смешной вопрос я, правду сказать,
сейчас уже и не упомню, все равно это смех сплошной, но с горчинкой. Или еще из
той же серии: можно ли с Юго-запада в синагогу ехать на роликовых коньках? —
ведь это как бы ботинки просто, а колесики на них как бы сами по себе, так что
вроде бы идешь пешком, а при этом вроде едешь — и попадаешь, вот в чем штука:
сплошное «как бы», но зато был очень интересный дух в нашей компании вокруг этих
смешных дискуссий о традиции.
Честные, жизнерадостные, нормальные, живые
люди (а не ходячие примеры для подражания!) — и в этой компании вовсе не делали
вид, что мы какие-нибудь герои или «первопроходцы», это была внутренняя ломка, и
она не должна была идти просто, никто никому не врал и не хвастал.
— Если не хотелось, то тогда зачем
ломать-то себя? «Дурной пример», что ли, был заразителен в жизнерадостной
компании? Ведь никто же не заставляет так напрягаться…
— Я тогда этого сам не знал, зачем и почему,
как да что… Много позже мне довелось прочитать у Шестого Любавичского Ребе,
ребе Раяца, одну любопытную мысль, которую я сначала на себе испытал в действии,
а потом уже увидел на бумаге, выраженную в словах, как будто про меня
написанных. Еврей — он говорит — не может хотеть оторваться от самого себя, не
хочет быть один и не хочет потерять сам себя. Правильно? Безусловно — кто же
хочет сам себя-то потерять?
Ну, так вот — нет того, что я ХОЧУ (прямо уж,
ХОЧУ! — сгораю от страстного желания, полноте, этого нет, и не было!) — не то,
что я сам по себе ХОЧУ быть таким, как того требует Тора, ХОЧУ выполнять все
предписания и укладываться во все рамки еврейского закона, нет этого! Но есть
куда более сильное тяготение: я НЕ ХОЧУ быть оторванным от традиции и от самого
себя (поскольку в ней есть частичка меня и я частичка ее!) — и это «НЕ ХОЧУ» в
конце концов перетягивает! Получается и впрямь — перетягивание каната между
своим «НЕ ХОЧУ», идущим от разума, и тем стремлением, которое неясно где
помещается, но которое явно тянет этот канат в противоположную сторону и
побеждает, в конце концов. Так ХОЧУ и НЕ ХОЧУ вместе рождают третье: МНЕ ЭТО
НУЖНО — а то почему бы я стал это делать? Это как та толстая веревка, которую
режут, трут, перетирают до того, что остается только тооо-ненькая струночка, но
эта струночка все равно продолжает держать! — и не дает же оторваться. Вот так и
я — что-то не дало мне оторваться, и именно это «что-то» я в себе заметил как
еврейское начало, его я потом и опознал в себе как ЕВРЕЙСКУЮ ДУШУ.
Ну, а заодно и понял, на чем в
действительности держится так называемая «еврейская идентичность», еврейский пыл
даже у тех, кто ни о какой религии и Торе вообще слышать-то не хотел, а таких я
видел немало. Вот на чем все это висит — как на той веревке — и в чем здесь
дело! А так — если вернуться в 82-83-й год — была во мне борьба трех начал:
современного образованного человека, врожденного национализма, который я
чувствовал и от которого вовсе не хотел отказываться, и религии. С трех сторон я
сам себе говорил разное — и искал, не знаю чего.
— И снова тот же вопрос: если не знаешь,
чего ищешь, то может быть, хотя бы стоит отдать себе отчет, зачем? Зачем был
этот поиск — как Вам тогда это виделось?
— Врожденный мой национализм (которого я так и
не научился стыдиться, как это делают многие еврейски-ориентированные люди в
наше время — и честное слово, напрасно!) — в сочетании с некоторыми знаниями это
уже сила. Так он довольно громко говорил мне — и говорил совершенно
недвусмысленно, что религия — это и есть та тонкая струночка, которая не рвется,
когда перетирается даже самая надежная веревка в еврейской жизни. Религия — это
то, что сохранило народ во все времена и при всех режимах, на всех широтах и
продолжает сохранять.
Так? Так, безусловно — а коль скоро
самоценность существования еврейского народа не вызывает ни малейших сомнений,
то надо идти в эту сторону. Другого пути нет, это не мы придумали — и это вполне
очевидно было мне в мои 18 лет, так же, как и теперь. Но это мотивация,
побудительная причина войти. Мотивация внешняя — она хорошо действует, пока ты
снаружи стоишь.
А когда ты вошел внутрь, стал частью этого
мира еврейской традиции (или как угодно назовите этот мир) — нужна уже другая,
личная мотивация, чтобы не только остаться, но и хорошо себя чувствовать, будучи
внутри. Нужна какая-то частная, живая идея — лично твоя и больше ничья — ведь
вот, положа руку на сердце, кто сказал, что евреи вообще стояли на горе (или под
горой) Синай, кто сказал, что Б-г создал этот мир? — надо себе лично это
мотивировать, чтобы понять себя и знать, куда идти.
Короче говоря, я стал задумываться — и было, о
чем. Мне предлагали учить Гемору — Талмуд — но меня не это интересовало, меня
влекло в философские аспекты еврейства. Очень нравилось мне читать Танах с
комментариями — то, что по-русски называется странным словом «Ветхий завет», то
есть Тору, Писания и Пророков. И вот странное дело, как устроен человек: я
критически читал, искал ответов на свои вопросы, и далеко не везде видел готовые
ответы. Но сомнений в истинности того, что там написано, у меня не было ни
малейших — на уровне мозгов у человека может быть очень много вопросов, но есть
вещи, которые ты просто чувствуешь, что ЭТО ТАК. И все!
Где-то до 87-ого года я учил-таки Талмуд с
ребом Авромом Миллером — не особо напрягаясь, один-два раза в неделю я приходил
к нему читать Гемору, по страничке, что было моей «дневной нормой», а то и
недельной: текст такой насыщенный, такой точный и многослойный, что это очень
даже много — одна хорошо понятая страница, а-блат Гемора, как говорил на идиш
реб Авром.
Потом я стал с его подачи ходить в синагогу на
Архипова, где по утрам читали Гемору, а по вечерам — Агаду, тоже часть Талмуда,
но это предание, истории со смыслом, иногда почти бездонным. Особенно мне
нравилось книга ЭЙН ЯАКОВ из Агады — и я ходил туда слушать это чтение почти
каждый день, благо я работал рядом с синагогой, в вычислительном центре.
как читают в ешивах, в настоящих, где народ учится подготовленный — то есть
быстро читали, объясняли, переводили на идиш (не на русский, естественно — там
была среда, где можно было себе это позволить!) — и шли дальше. Отсюда у меня,
кстати сказать, появился и навык быстрого чтения — не как у многих «Баалтшувес»
следующего поколения, которые обычно читают на иврите медленно и с большим
количеством ошибок: это уже, впрочем, явление уже из той эпохи, когда
возвращение в еврейство стало куда более массовым явлением, чем в те времена, о
которых у нас речь сейчас. Так вот, я немножко учился, немножко работал,
немножко ходил читать, слушать, общаться и набираться того самого истинного
духа, который надо было ловить, поскольку это была своего рода «уходящая натура»
того поколения, уважительно называемого словом «старики»…
И так же, как со мной бывало всегда — есть
книги, которые входят в меня, как нож в масло, без противоречий и трения, а
какие-то книги — наоборот, не входят никак: причем со всеми книгами так было, и
непонятно, почему. Или есть интуитивное приятие, или нет.
— А как развивалась «борьба нормального
человека с религиозным мракобесом» внутри Вас? Ведь надо было, чтобы она чем-то
закончилась…
— В синагоге я увидел и почувствовал то, что
мне помогло с этой борьбой разобраться. Я чувствовал, что синагога — это святое
место, наполненное светом, там старики учили Гемору, и так далее — и мне страшно
хотелось у них учиться, но не столько даже тому, что написано в книгах… У
молодых и с молодыми я учиться не хотел, там мне на каждом шагу был ясно виден
конфликт мозга с сердцем, они боролись с собой, уча еврейские книги — и я их
слишком хорошо понимал. Но зато у стариков была цельность, без красивых
объяснений и слов, именно цельность, стопроцентная естественность — это было
важнее всего, это был ориентир, простой и ясный, но я уже понимал, сколько всего
спрятано за этой простотой и цельностью их еврейских натур.
В 87-ом году — я точно помню день, 20 Таммуза,
умер реб Авром, мой учитель Геморы и жизни, кстати, в огромной степени тоже. Еще
накануне он приходил на Архипова, учил с нами тонкости Талмуда, читал с нами, мы
говорили — ему было 87 лет, между прочим, но он говорил «я должен это делать!» —
он был из настоящих, а не выпускник «курса молодого бойца»… На следующий день
нам звонят и говорят, что реба Аврома не стало — мы даже не могли сначала
понять, как это может быть, настолько постоянной величиной он был в нашем
сознании.
И дальше вот что — были в моей жизни несколько
моментов, когда я чувствовал, что как бы это не я делаю, но делать надо именно
так. Мне было очевидно, что то, что делал реб Авром, надо продолжать, оно не
может вот так взять и остановиться. Что этот а-блат Гемора не должен
прекращаться — и я сказал ребятам, что вот я, как я последний ученик реба
Аврома, буду продолжать учить Гемору, приходите и вы — и они стали ходить.
Если хотите, с этого момента начался мой
поворот к ХаБаДу — но это уже не новость, поскольку сейчас я уже и не
представляю себе, кто и что бы я был, если бы я не был Любавичский хасид.
До того я знал, что ходят по Москве такие
молодые люди — с пейсами, в черных шляпах, но при этом бритые наголо по
хабадской моде, и никакого эмоционального отклика их хождение по Москве у меня
до поры до времени не вызывало. Реб Ури Камышев — глава Любавичской ешивы в
Марьиной роще — пытался несколько раз меня затащить на уроки по книге Тания, но
я туда не очень стремился попасть, меня эта книга и вообще все хасидское не
особенно интересовали. Правда, и в ХаБаДе были выдающиеся старики — вот через
них я и начал понимать, что вообще такое это сложно сокращенное слово от Хохма
(мудрость), Бина (понимание) и Даат (знание) — что вообще такое хасидизм и
хасиды. Был в то время в Москве один особенный старик — реб Гейча: молиться в
его миньяне было большим делом, просто смотреть на него, слушать, как он читает
и учится — огромное дело. Это потом я узнал, что он один из лидеров московского
ХаБаДа, близкий к Ребе человек — много позже, а тогда он просто воплощал для
меня вот ту почти утраченную цельность, где нет вопроса «почему и кому я что-то
должен?» и где нет, более того — не может быть борьбы между ХОЧУ и НЕ ХОЧУ
исполнять заповеди, учиться, жить по-еврейски…
Параллельно с этим до меня добрались и молодые
ХаБаДники — сначала с тем, что стали предлагать перекрутить узел на тфилине.
— А это-то зачем?
— Как зачем? Ведь в малом часто видно большое,
как в капле воды. МИСНАГЕДЫ (евреи, которые сами себя называют противниками,
оппонентами хасидизма — те старики, к которым я ходил слушать Гемору и Агаду,
были из миснагедов, реб Авром тоже…) — они по-другому обычаю наматывают на
левую руку ремень, коим коробочка с текстом «Шма…» привязывается к руке, в
противоположную сторону крутят, и узел у них другой. Мне стали предлагать
перекрутить узлы по-хасидски — сначала я их посылал, естественно, мне это было
не принципиально и не о том у меня болела в те времена голова. Но хабадники
умели уговаривать — всегда, и тогда тоже…
Наконец — уговорили прийти на уроки к
18-летнему Ремке (вообще-то его зовут Эфраим, но для нас он был просто
продвинутый молодой человек по имени Ремка) — сыну Гриши Розенштейна. Про Гришу,
помнится, нам с вами уже рассказывал реб Мойше Нудельман, это был знаменитый в
еврейской среде 80-ых человек. Так Ремка попытался мне сразу объяснить хабадскую
философию, во что я особенно не вникал — но незаметно для меня разговор перешел
на то, что — мол — ты ведь читаешь на идиш? Ну, так вот. Можно ведь читать
Сихейс — беседы Ребе Менахема Мендла Шнеерсона, это особый жанр — его
комментарии и размышления на темы глав Торы, которые Ребе говорил по субботам на
фарбренгенах, а потом за ним их записывали и публиковали, как и было сказано, на
идиш. Так беседы Ребе в оригинале попали ко мне в руки.
Через несколько страниц я понял совершенно
точно: ЭТА КНИГА НАПИСАНА ДЛЯ МЕНЯ. ИМЕННО ДЛЯ МЕНЯ — и мне ни разу потом не
пришлось в том переубедиться.
Я пришел к Ремке, сказал, чтобы он перекрутил
мне узел так, как делают хабадники, потом я сделал вторую пару тфилин (у хасидов
принято молиться сначала с одной парой тфилин, а потом — с особой, второй парой)
— и за месяц я оказался по уши в ХаБаДе. Так вышло. Одно время я даже ничего
другого вообще читать не мог, кроме Сихейс Ребе — потому я сейчас и взялся за их
новый перевод, чтобы передать другим свое первичное ощущение…
— Что же такого особенного, неописуемого и
чудесного Вы нашли в этой книге, чего не было в других? И куда делись Ваши
сомнения?
— Есть ведь два способа отвечать на вопросы.
Один — у тебя больше нет аргументов, ответ логически верен, тебя вроде бы
убедили, и даже не вроде бы, а убедили — но вопрос остается. Другой способ —
ответить человеку так на ЕГО вопрос (а не вообще на вопросы войны и мира,
мироздания, мировоззрения — это труднее!) — так ответить человеку на вопрос,
чтобы стало непонятно, в чем вопрос-то состоял, чтобы вопрос просто исчез. Ребе
и его беседы стали для меня тем, что просто устранило мои вопросы, они перестали
возникать. Они куда-то делись…
Явное, не требующее доказательств преимущество
света перед тьмой — вот мое ощущение от первых нескольких лет в ХаБаДе.
Уникальное, чисто личное ощущение, что ты читаешь книгу, и она отвечает ЛИЧНО
ТЕБЕ НА ТВОИ ВОПРОСЫ. У Ребе есть одна беседа, где речь идет о том самом
моменте, когда евреи получали из рук Творца Тору. Как известно из устной
еврейской традиции, из мнений и сведений, собранных в МИДРАШЕ, когда Вс-вышний
давал евреям Тору, не было эха. Ребе замечает, что ведь по сути дела, ЧТО ТАКОЕ
ЭХО? — ЭТО РЕАКЦИЯ ОТТОРЖЕНИЯ ЗВУКА: звук отражается от материи, материя его
отталкивает. А ТОГДА ВСЕ БРАЛОСЬ ВНУТРЬ, КАЖДЫЙ МАЛЕЙШИЙ ЗВУК, ВСЕ ПРИНИМАЛОСЬ
БЕЗ ОТТОРЖЕНИЯ, сразу.
Так вот, в «до-хабадском» состоянии у меня все
время оставалось ощущение сильного внутреннего «эха». Оно исчезло.
Чтобы не быть голословным, я могу привести
несколько ходовых хабадских выражений, которые я тогда узнал, — и они объясняют,
почему это не было случайностью или чисто личным, субъективным переживанием,
которое невозможно проверить, почему это закономерный итог прихода в ХаБаД.
В мемуарах Шестого Любавичского Ребе, Раяца —
кстати, потрясающая книга, всем советую ее почитать и не раз перечесть! — есть
одна старая (вроде бы) байка. Чем хасид отличается от миснагеда — а хасидизм от
так называемого «раввинистического» (как ученые это называют) иудаизма? Все
проще простого: МИСНАГЕД ДУМАЕТ О Б-ГЕ, А ХАСИД ДУМАЕТ О СЕБЕ. С этим согласны и
те, и эти — вроде бы. Но Ребе Раяц объясняет, почему миснагед думает о Б-ге, а
хасид — о себе. Для миснагеда понятно: я есть, это очевидно, а вот что Б-г есть
— это еще надо понять… Для хасида — ясно, да? Хасид думает о себе, потому что
Б-г есть очевидно, это ежедневная данность, это реальность в его душе. А вот что
«я есть», вернее, в каком смысле я есть — это еще надо понять… Вот такая
разница, за которой годы и тома, но кроме них — еще и простота, до которой надо
дожить, чтобы ее сделать своей и в ней жить.
Посмотрите — есть классическая фраза из времен
античности, это одна из основ греческой философии, римского права, чего угодно:
по-латыни это говорится Cogito ergo sum — «Я мыслю — следовательно, я
существую». Правильно? Правильно — человек создан как мыслящее существо, разум
ему дан, свободная воля, все логично. Но, НАЧИНАЯ С СЕБЯ, НЕВОЗМОЖНО ДОКАЗАТЬ
(да и просто понять) ЧТО Б-Г ЕСТЬ, ОТСЮДА НЕ ВИДНО САМУ ИДЕЮ Б-ГА — но это не
значит, что она недоказуема, непознаваема — просто «оптический обман» сознания
или угол зрения не позволяют нам ее разглядеть, как следует.
Поэтому и найден более логичный — то есть
цельный, непротиворечивый способ это понять, как о том пишет рабби Моше бен
Маймон, Рамбам, — НАДО ЗНАТЬ, ЧТО У ВСЕГО, ЧТО СУЩЕСТВЕТ, ЕСТЬ ПЕРВОИСТОЧНИК,
ПЕРВОПРИЧИНА. ЕСЛИ ОН ПЕРЕСТАНЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ, ТО ИСЧЕЗНЕТ ВСЕ — НО ЕСЛИ ВСЕ НА
СВЕТЕ ИСЧЕЗНЕТ, ПЕРЕСТАНЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ, ТО ЭТОТ ПЕРВОИСТОЧНИК ВСЕ РАВНО НЕ
ПЕРЕСТАНЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ НИКОГДА, поскольку он вечен и бесконечен. Есть
первопричина — есть все следствия, есть наша жизнь, которая поддерживается Им
ежесекундно, но если выключить свет, то никакая компьютерная программа, даже
самая совершенная и умно составленная, работать не будет: где питание, где
энергия, где свет, если ты его выключишь, и хочешь, чтобы твоя программа
почему-то работала?
Когда я стал объяснять себе, в чем хасидское
мировоззрение и почему оно стало моим личным мировоззрением (а вовсе не
обязанностью!) — я понял, в чем суть. Это слово, которое вообще, мне кажется,
отражает направление, в котором движется мир и творение его Б-гом, постоянное и
непрерывное: АХДУС по-еврейски, ЕДИНСТВО. Мир идет через раздвоение,
раздробленность и многообразие к единству, которое поднимается на новый уровень
— как ДО НАЧАЛА СОТВОРЕНИЯ МИРА БЫЛ ТОЛЬКО СВЕТ (и Творец его ограничил, создал
сначала то, что программисты называют «двоичной системой исчисления, «ноль» и
«единица» — фактически создан был «ноль», отсутствие света, а затем из этого,
вслед за этим и мир) — ТАК И ПРИХОД МОШИАХА будет ЕДИНСТВОМ НА НОВОМ УРОВНЕ
ЭТОГО ЕДИНОГО СВЕТА, КОГДА НОЛЬ, ТЕМНОТА НЕ ИСЧЕЗНЕТ, а станет неким новым
единством со светом.
Классический мир религиозного еврея разделен
практически строго пополам, он раздвоен: можно — нельзя, вера — неверие, евреи —
гои, кошер — треф, и так далее — во всем, поскольку еврейство касается всех
сторон и всех проявлений его жизни. Это и есть — по сути чисто человеческого
переживания — то, что я рассказывал о своей собственной борьбе «нормального
человека» с «религиозным мракобесом» в своей собственной голове.
Хасидское видение этого конфликта — и
хасидский выход из этого положения — в ЕДИНСТВЕ. Да, в утверждении ЕДИНСТВА
ВС-ВЫШНЕГО — и тогда единство человека, единство его сознания, цельность (то,
что меня до глубины души поразило в стариках!), единство сердца и мозга (которые
не должны ссориться, согласитесь!) — единство мира, наконец — НЕ ЧТО ИНОЕ, КАК
ЗАКОНОМЕРНЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ ЕДИНСТВА ВС-ВЫШНЕГО, ведь мы знаем, весь еврейский опыт
и весь смысл еврейства состоит именно в том, что говорится в первых словах
«Шма…» — Вс-вышний един!
Хасидизм научил меня тому, над чем я бился
долго и по-разному: быть евреем и при этом быть в мире с самим собой, с
окружающими, наполнять мир светом. И когда я туда пришел, я понял, что
изначально хасидское учение именно на то и нацелено. Это не иудаизм гетто, в
котором главные слова: «ОГРАНИЧИТЬ» И «ОГРАДИТЬ»…
Нет, это иудаизм времени, когда нет заборов и
ворот, нет стенок гетто, нет «запаянного», герметичного сосуда в мире для одних
евреев, откуда они не должны выходить — это иудаизм, вера и опора для времени,
когда у каждого есть выбор — И НАДО БЫТЬ ЕВРЕЕМ ПРИ ВСЕМ ПРИ ТОМ!
Сказано давно, что Вс-вышний посылает
лекарство раньше, чем посылает болезнь. Вот он и послал: даже раньше, чем
разрушились и осыпались стены гетто, возник хасидизм. Метод добра, если его
применять в работе так, как это делается у хасидов, дает потрясающие результаты
— и с собой тоже надо действовать методом добра, нельзя принуждать себя, пугать
себя и заставлять через силу выполнять то, чего требует от каждого из нас Тора.
Надо просто в своем сознании проявить простую вежливость — «пропустить
Вс-вышнего чуть вперед», и станет сразу видно все то, что казалось темным,
проблемы с единством и цельностью просто не останется.
— Действительно получается «единство и
борьба противоположностей», как в том законе «диалектики», но ведь единство выше
борьбы? Почему?
— Что такое — по сути говоря? — ДАРОВАНИЕ
ТОРЫ? Ведь известно же, что праотцы наши учили, соблюдали и знали Тору до того,
как она была дана. В чем же смысл? А вот какая тут тонкость — была, как говорили
в свое время в СССР, «граница на замке», барьеры существовали между материальным
и духовным, между тем, что в голове и тем, что в жизни — проще называя вещи.
Голова и душа — отдельно, а реальность — отдельно, как бы сама по себе…
Когда была дана Тора, исчез последний барьер
между этими двумя вещами — путь к тому самому ЕДИНСТВУ был открыт, у каждого из
нас появилась реальная возможность привнести духовное внутрь материального, то
есть — согласно классическому выражению хасидизма — СДЕЛАТЬ МАТЕРИАЛЬНОЕ СОСУДОМ
ДЛЯ Б-ЖЕСТВЕННОСТИ. Не надо доказательств и формул. В сто раз важнее убедиться
на живом опыте, что оно так и есть!
Сделать это, не ограничивая своей духовной
свободы и не борясь с эффектом «эха» внутри себя, мне помог как раз тот самый
приход к хасидизму, приход к свободе и гармонии — с собой, с миром. Да и
теперешняя моя работа, сайт в сети Интернет www.chassidus.ru, посвященный этому
же делу, во многом следствие того, что КНИГА БЕСЕД, СИХЕЙС РЕБЕ ОТВЕТИЛА МНЕ
ИМЕННО НА МОИ ВОПРОСЫ, да так, что они превратились из тормоза в ускоритель. Я
это чувствую — и знаю, что теперь своим чувствам и ощущениям я могу доверять…
Вот тебе и «болезнь с диагнозом Тшува».
http://www.jewish.ru/4023-1.asp