Хаг
гa-Херут –
«Праздник свободы»,-
так называет еврейская традиция праздник Песах. Это кажется столь очевидным –
разве выход из рабства не есть освобождение? – что мы не всегда замечаем нюансы
еврейского подхода к понятию «свобода».
Комментаторы Торы во
все времена подчеркивали, что исход из рабства не может рассматриваться как
осво-бождение, но лишь как его первая, необходимая, но недостаточная,
ступень.
Истинным же
освобождением признается момент дарования Торы народу Израиля.
Сказано: «А заповеди
высечены (харут) на скрижалях» («Шмот» 31:16) Мудрецы читают это слово
иначе: «Читай не харут – «высечены», а херут – «свобода» – ибо
Тора, высеченная на скрижалях, дает тебе свободу».
Не так давно, когда
среди евреев появились первые «неверующие», а точнее, не соблюдающие Тору,
потребовалось название для этого нового типажа. Назвали их фраер, то есть
«свободный». И в иврите до появления термина «хилони» их называли хофшиим –
«свободными». Этот лингвистический феномен отражал наивное и поверхностное
восприятие свободы, как отсутствия норм и рамок. Кстати, р. X. Либерман, один из
интереснейших еврейских этнографов и лингвистов, считал, что оба термина
(фраер и хофши) были самоназваниями
нерелигиозных.
Это восприятие
свободы весьма характерно для нашего века: интуитивно мы назовем свободным того,
кто отказывается от норм, высеченных на скрижалях, а не того, кто подчиняет им
свою жизнь.
Парадоксальным
образом, вполне по-еврейски звучит в этом контексте марксистское определение
свободы, как осознанной необходимости. По крайней мере оно много удачнее, нежели
то, что мы находим у Даля:
«Своя воля, простор,
возможность действовать по-своему; отсутствие стесненья, неволи, рабства,
подчинения чужой воле. Свобода понятие сравнительное; она может
относиться до простора частного, ограниченного, к известному делу относящемуся,
или к разным степеням этого простора, и наконец к полному, необузданному
произволу или самовольству».
В чем тут проблема?
Если марксистская формулировка честно исключает самую возможность свободы в
смысле «подчинения чужой воле». И в самом деле, человеку верующему такая опция
просто не представляется реальной (это кто же может не подчиниться Его воле?!).
А неверующим с ней тоже нелегко: теоретически, они полагают, что человек
свободен, то есть ни от кого не зависит, но повседневная практика тычет их носом
в отсутствие свободы в такой интерпретации.
Итак, или свободы нет
вовсе, или мы склонны вкладывать в это слово, вслед за Далем и прочими,
неадекватный смысл.
Свободна ли муха,
заключенная в пространство меж двух оконных рам? Нет, если она пытается вылететь
из своего, ограниченного стеклами, мира. Да, если она осознает его границы и
размеры.
Ну, муха-то вряд ли
что-нибудь познает или осознает. А вот мы можем. Поэтому, именно поэтому, мы
уверены в том, что мера свободы человека – выше, чем у иных
творений.
Но причем она здесь
Тора? А она-то и позволяет наиболее точно измерять наше застеколье, установить
рамки человеческого произвола, осознать ограниченность человеческого потенциала
и, что не менее важно, понять степень ответственности «венца
творения».
Может показаться, что
такой подход (фанатический-клерикальный-мракобесный-обскурантный) унижает
человека. Но в той же мере можно сказать, что унижает нас информация о том, что
мы никогда не взлетим (без помощи машин), что мы не можем жить год без воды, что
нам не дорости до отметки 3 метров 75 сантиметров.
Это не унижение – это
конец мечтательного детства, зрелость личности. Ребенок уверен в своей
неограниченной свободе. Взрослый мечтает ее найти, обрести. Как трудна бы ни
была жизнь, у нас всегда остается шанс на свободу.
Она высечена на
каменных скрижалях и общедоступна.