Назад в Любавич
Фарбренген на Лаг Баомер в Харькове
В 5647 году, возвращаясь домой из Ялты, где мы находились с половины Элула
предыдущего года до конца праздника Пейсаха 5647 года, мы задержались на три
недели в Харькове. В этом городе я впервые увидел собрание таких известных
хасидов, как реб Хаим-Довид Виленский из Кременчуга, реб Довид-Зеев Козников из
Екатеринослава, реб Довид-Цви Хен из Чернигова, реб Яков-Мордехай Безпалов из
Полтавы, и еще многих раввинов, богачей и именитых людей. Особое впечатление на
меня произвело то, с каким трепетом старейшие раввины относились к моему отцу,
какое почтительное уважение они оказывали ему.
В мой детский мозг врезались каждое движение великих хасидов харьковского
раввина Иехезкеля Арлозорова и его брата роменского раввина Элиэзера и их
глубокая почтительность по отношению к моему отцу.
В Лаг Баомер на большую трапезу собрались упомянутые раввины и множество
хасидов, комната была битком набита. Я взобрался на что-то из мебели, стоявшей
по краям комнаты, и всматривался в лица людей, сомкнувшихся вокруг стола с
ощущением величайшей собранности и воодушевления во время пения задушевных
напевов. Внезапно все стихло, и отец начал произносить маймор, хасидский анализ
глубин Торы.
Там, в Харькове, я первый раз в своей жизни лицезрел хасидское собрание,
слушал речи и пение хасидов, ощущал их энтузиазм, радость и веселье. Огромное
впечатление на меня произвел раввин Иехезкель, благословенной памяти, его
великолепие, золотые очки.
Все собрались в одной небольшой комнате, кто-то сидит, кто-то стоит, кто-то
напевает, шумно, тесно. Глаза всех устремлены на моего отца, который сидит во
главе длинного узкого стола, и как только становится ясно, что он собирается
говорить, все замолкают – в комнате устанавливается оглушающая тишина.
В течение часа воздух в помещении чрезвычайно накалился, меня уже увели в
другую комнату, полную книг, там сидит мама, у которой по щекам текут слезы. Мне
очень горько, сердце мое сжимается из-за того, что мама плачет, если она плачет,
значит, есть о чем. Я помню, как зимним вечером в Ялте она сильно плакала, и
отец тоже плакал, они оба плакали, и я тогда множеством просьб пытался
подействовать на маму, обещал быть усерднее в учебе, просил рассказать мне
причину их горя.
– Погоди, дитя мое, – говорит мама, – даже если я расскажу тебе, ты не
поймешь, что случилось и в чем наше горе.
– Расскажи мне, – настаиваю я, – расскажи так, чтобы я понял, ведь и Хумаш я
не всегда понимаю, но отец объясняет мне, и я понимаю. Разве отец не говорил,
что я понимаю хорошо главу, которую он учит со мной? Почему же тебе не
рассказать мне так, чтобы я понял?
И я начинаю плакать вместе с ней.
– Чего же ты плачешь? – спрашивает мама.
– Как же мне не плакать, – отвечаю я, – если ты плачешь, отец плачет, мама и
папа говорят между собой, горюют и плачут, конечно, по серьезному поводу, как же
я, их сын, не должен плакать?
Мои слезы и возражения трогают мамино сердце, и она рассказывает мне:
– Отец твоего отца был Ребе, великий знаток Торы, всю свою жизнь он изучал ее
и молился. Своим сыновьям, твоему отцу, дяде Залману-Аарону и дяде
Менахему-Мендлу, он наказывал не заниматься никакой торговлей, а только учить
Тору. Так и было два года, а на прошлой неделе пришло письмо отцу от бабушки и
от дядей, что они хотят купить лес, они его и купили. Твой отец очень огорчился
тем, что они переступили наказы их отца, великого Ребе, от большого горя он и
плакал. Ну и я, когда увидела горе отца, испугалась, что это отразится на его
здоровье. Вот почему я плакала.
Я успокоил маму, обещал слушаться отца, что бы он ни приказал мне, доставлять
ему удовольствие и этим поправлять его слабое здоровье, сейчас же начать усердно
учиться с меламедом реб Шнеуром, как того желает отец. Надо сказать, что до
этого, в первый приход меламеда, я не захотел с ним учиться.
Расстроившись из-за маминых слез, я не сразу решился спросить ее об их
причине. Я долго думал, как мне быть, услышал звуки веселья, доносившиеся из
комнаты, где сидели хасиды, и побежал туда. Там в углу комнаты на маленьком
столе стоял хасид, который пел песню, и все ему подпевали.
Устроившись на лестнице, стоявшей около печки недалеко от входа в комнату
матери, я увидел отца. Он сидел в маленькой круглой шелковой шапочке, как обычно
во время учебы: большой, ясный лоб, пылающее лицо, глаза закрыты. Правой рукой
он опирается на висок, а левая рука лежит на столе. Трепет святого величия
окружает его.
Проходит несколько мгновений, отец открывает глаза и смотрит вокруг, его
красивые глаза проникают в сердце каждого, кто сталкивается с ним взглядом.
Взгляд, обладающий необычайной силой, способной снять покровы с самых глубинных
тайников сердца, и обаяние этого великого человека, могут пробудить даже
разбитое, отчаявшееся сердце.
Один из собравшихся призывает к тишине, и мгновенно становится тихо, все
распрямляются, готовые слушать человека с сияющим лицом.
Молодые и старые, обладатели белых бород, встают на ноги, а отец сидит с
закрытыми глазами, выражение его святого лица меняется, краснеет, бледнеет и
снова краснеет. Он открывает глаза и при виде всех стоящими и очарованными
просит их сесть, но все как будто молят не отказывать им в желании стоять.
Отец проводит правой рукой по глазам, сидит несколько секунд, движения его
лица указывают на испытываемую им боль, вдруг он открывает глаза и начинает
говорить.
Что говорит отец – не знаю, не понимаю, но вижу, что он говорит, а люди,
стоя, слушают его. Отец говорит громко, он жестикулирует правой рукой, говорит с
все большим пылом и жаром, все сосредоточенно его слушают, у некоторых из глаз
текут слезы, почему они плачут – не знаю. Постояв некоторое время, я ухожу в
комнату матери.
Мама сидит, также облокотившись на правую руку, лицо ее пылает, и слезы одна
за другой падают из ее глаз, как капли росы.
– Почему ты плачешь, – спрашиваю я, – дяди купили еще леса? Отец не плачет,
что же ты плачешь?
– Ты еще ребенок, – говорит мама, – когда вырастешь, узнаешь, а пока не надо
тебе все знать.
Конечно, такой ответ меня не устраивает, я отхожу в сторону, сажусь на стул и
замолкаю.
Проходит час, даже больше, отец все еще говорит, а слушающие его стоят на
своих местах. И неожиданно раздаются звуки радости, много голосов сливается
вместе. Люди поют и танцуют, рука одного – на плече товарища, и я тоже кем-то
втянут в танец. Когда шум затихает, один из хасидов берет меня на плечо и
передает другому, другой – третьему, третий – четвертому, пока я не попадаю к
столу, где сидит отец. На его большом, широком лбу, как драгоценные камни, капли
пота.
Раввин Иехезкель дает мне стакан водки, чтобы я сказал «лехаим» отцу и всем
остальным. Отец смотрит на меня испытующим взглядом. Я отказываюсь принять
стакан, и глаза мои смотрят на мезейнейс – пирог. Ведь мой меламед реб Шнеур
учил меня, что сначала надо произнести благословение на мезейнейс и только затем
на «шеаколь», на водку. Легкая улыбка появляется на лице отца, раввина и всех,
кто слышал мои слова.
Раввин Иехезкель дает мне кусок пирога, я произношу благословение и съедаю
его, после чего произношу благословение на водку, говорю «лехаим» отцу, раввину
Иехезкелю и всем остальным, касаюсь губами стакана, ставлю его на стол и сажусь
на край кресла раввина.
Я смотрю на лицо отца – оно не сияет, как вначале. Все вокруг веселятся, а я
вспоминаю, что мама сидит у себя в комнате одна и, может быть, плачет. Сердце
мое сжимается, я глубоко вздыхаю, встаю со своего места и приближаюсь к отцу,
чтобы сказать ему что-то по секрету. Отец склоняет ко мне свое ухо, я ему
говорю, что мама в другой комнате плачет и не хочет мне сказать, по какой
причине, потому что я еще ребенок и мне не надо все знать.
Отец, опечаленный, после нескольких секунд размышления говорит мне на
ухо:
– Иди, скажи маме, что я чувствую себя хорошо, головная боль моя прошла и
сердце не болит, она может быть спокойна, я чувствую себя хорошо.
Передаваемый из рук в руки, я попадаю в комнату, где у окна сидит мама с
красными от слез глазами, я сообщаю ей, что сказал мне отец, она улыбается мне и
говорит:
– Это хорошо, теперь ты можешь вернуться обратно.
На той встрече отец говорил о том, «кто такой хасид».
Я был ошеломлен,
когда услышал, что взрослые евреи, многие с белыми бородами, этого не знают.
Когда раввин Иехезкель Арлозоров и реб Ошер Гроссман вышли со мной танцевать,
я им поведал, что отец еще зимой объяснил мне, кто такой хасид, а им он сообщил
об этом только сейчас.
Раввин Арлозоров засмеялся:
– Тебе отец рассказал, кто такой хасидик, а нам – кто такой хасид.
Я никак не мог понять разницу между хасидиком и хасидом, не мог успокоиться,
пока не поговорил с отцом.
На следующий день, когда мы ехали в поезде, возвращаясь из Харькова в
Любавич, отец объяснил мне эту разницу на примере маленького и большого,
плодоносящего дерева, и тогда, для своих лет, я понял, о чем идет речь.
Шли годы, я переходил от одного меламеда к другому, от реб Йекусиэля к реб
Шимшону, от реб Шимшона к реб Нисану, помогал хасидам реб Генделю и реб Абе из
Чачника, слушал беседы реб Арона и реб Йекусиэля, меламедов из Докшица, рассказы
хасидов реб Шмуэля Гурвица, «сидевшего» у Ребе Цемаха Цедека – реб
Меира-Мордехая Чернина и моего меламеда реб Нисана Скабло. Во всех беседах и
рассказах много раз говорилось о том, «кто такой хасид».
Из всех рассказов и разговоров в моем мозгу запечатлелось множество
ответвлений в вопросе «кто такой хасид»: маскил (знаток Торы и хасидизма), ойвед
(проникновенно и подолгу молящийся), человек с прекрасными душевными качествами,
человек, соблюдающий все посты, человек, который молчит.
…Это было в конце 5656 года. Я с родителями и учителем рабби Шимоном бен
Бецалелем (Рашбацем) находился на отдыхе в Ильевке, что рядом с Красным. Туда в
гости к нам прибыл раввин Иехезкель Арлозоров, который оставался у нас несколько
дней. Мы сидели в саду с раввином и моим учителем, пили чай и я напомнил нашему
гостю о танце, которым он и реб Ошер Гроссман «почтили» меня в Харькове в Лаг
Баомер девять лет назад. Вспомнилась мне тогда эта идея хасида и хасидика, я
признался раввину Арлозорову, что в течение прошедших лет многократно познавал
различия между хасидом и хасидиком. Раввин, известный своей великолепной
памятью, рассказал учителю Рашбацу о той беседе, которая состоялась тогда,
довольно много лет назад, у нас. Завязалась новая беседа на эту тему, раввин
Арлозоров и мой учитель вспомнили много историй о Рабеим и старых хасидах, в
которых проявлялись идея и образ хасида.
Для меня это было великое наслаждение видеть и слушать двух старцев, не
столько годами, сколько мудростью, хасидов Ребе Цемеха Цедека, учеников его
ешивы; оба они обсуждали понятие «хасид», но как велика и ощутима разница между
ними.
Рашбац, насквозь пронизанный путями хасидизма, которые он видел еще в детстве
у старых хасидов в Швенцяне, уже в юности наставляемый праведником рабби Михеле
из Опоцка и тем, что получил от Рабеим и великих хасидов, маскилим и ойвдим. В
его представлении и понятие «хасид» наиболее простое и обычное – суть дерево,
приносящее плоды.
Воспитание Рашбаца, его жизнь создали в его сознании способность превозносить
особенности каждой утонченной вещи, а через стекла хасидского «микроскопа» он
определял также простого, обыкновенного хасида.
Раввин Арлозоров был целиком пронизан ученостью и диалектикой открытой Торы,
обладал холодным рассудком, широкими и глубокими познаниями. В каждой идее, как
бы тонка и духовна она ни была, раввин схватывал существо дела и в таком
понимании рассматривал и суть хасида.
Оба они, Рашбац и раввин Арлозоров, были учеными, оба изучали хасидизм, в
известной мере занимались хасидской работой, при этом у каждого было свое
определение сути хасида.
Как уже отмечалось, раввин Арлозоров был известен своей феноменальной
памятью, и в течение нескольких дней, пока он гостил у нас, я услышал от него
много рассказов о событиях, которые произошли в Любавиче в период его обучения в
ешиве Ребе Цемеха Цедека.
Когда я напомнил ему о фарбренген в Лаг Баомер в Харькове, раввин Арлозоров
сказал, что в его памяти жив весь порядок происходившего тогда. Он помнит
маймор, сказанный в тот день моим отцом, у него дома хранится его запись, а
также беседу, которую вел тогда отец. Раввин вручил мне прекрасный подарок,
наилучшее, что он мог дать, – выделил время, необходимое для того, чтобы
повторить мне эту беседу.
Раввин Арлозоров был из тех, кто встает спозаранку, и в семь часов утра он
уже после утренней молитвы и завтрака смог выполнить свое обещание. С семи утра
и до обеда он повторил мне беседу, которая состоялась в Лаг Баомере 5647 года,
во всех ее подробностях, и пока он говорил, я записал это себе на память, что
послужило мне потом в качестве основы для подробной записи.
Снова в Любавиче
Вернувшись к празднику Швуэс в Любавич, я ощутил большой интерес к хасиду реб
Ханоху-Генделю. С особым вниманием я слушал его речи о празднике, внимательно
смотрел, как он молится.
В Швуэс я начал присматриваться к гостям, уважаемым хасидам, прибывшим на
праздник. До меня доносились имена известных хасидов: реб Гершон-Бер, реб Шолом
Гиллельс, реб Залман Неймарк, реб Авроом-Дов из Бобруйска, реб Шмуэл-Дов из
Борисова, реб Йоэл из Подобрянки, реб Авроом из Зембина и др.
Реб Пинхас-Лейб, второй габай моего деда – Ребе Шмуэля, и помощник габая реб
Леви-Ицхока, преданный нашему дому и считавшийся своим человеком, переписывавший
рукописи у отца, приближал меня, рассказывал мне истории от дедушки, Ребе
Шмуэля, объяснял мне достоинства и важность названных выше великих хасидов.
Этот праздник Швуэс был у меня первым, когда я стал присутствовать в течение
всего времени, когда отец произносил свои речи в «малом зале» (по субботам отец
в те годы произносил маймор дома). Я пока еще ничего не понимал из того, о чем
говорилось в майморе, но внимательно наблюдал за тем, что происходило, меня все
интересовало.
Со мной тогда временно занимался меламед реб Ицхок-Гершон, который должен был
подготовить меня за лето к поступлению на отделение углубленного урока по
Геморе.
К тому времени во мне раскрылось свойство особенного усердия, и за считанные
месяцы я, слава Б-гу, стал успевать в учебе настолько, что меня приняли к очень
опытному преподавателю реб Шимшону.
Ребе Цемах Цедек как-то сказал меламеду реб Шимшону: «Будь меламедом, и я
передам тебе на обучение двух моих внуков».
Реб Шимшон, отличный во всех отношениях меламед, был, однако, жестоким
вспыльчивым человеком. Это обстоятельство и некоторые другие факты явились
причиной того, что я сблизился с реб Ханохом-Генделем из Корениц и реб
Меиром-Мордехаем из Борисова. В свободные от учебы часы я слушал их
рассказы.
Молитва реб Ханоха-Генделя, чтение им псалмов, его душевные свойства, а также
энтузиазм, с которым учился реб Меир-Мордехай по вечерам в «малом зале» (днем он
был занят в своем магазине), производили на меня огромное впечатление. Я
испытывал к этим людям особое почтение, и мне было приятно угостить реб
Ханоха-Генделя чашкой чая или принести что-нибудь реб Меиру-Мордехаю.
Реб Меир-Мордехай обычно экзаменовал меня по Геморе и часто объяснял мне
какую-то новинку из комментариев, что доставляло мне великое наслаждение. Реб
Ханох-Гендель обычно проверял мое знание Мишны наизусть.
Особое удовольствие мне доставляло слушать рассказы реб Ханоха-Генделя о его
воспитании у первых хасидов – он застал еще хасидов Алтер Ребе. Из каждой
истории хасидов он запоминал разумные наставления, касающиеся поведения и
хороших душевных качеств. Любовь к Израилю была у него одной из самых
возвышенных вещей. Все его рассказы были прочувствованы, пронизаны хасидским
горением и произносились мягкими, приятными речами, проникающими в глубину
сердца слушателя.
В любую свободную минуту, особенно в субботу, я бегал к меламеду реб
Йекусиэлю, к которому остался привязанным из-за красивых историй, услышанных от
него в свое время. Я просил своих друзей рассказать мне те из них, что он
рассказывал, пока меня не было в Любавиче, и сам похвастался, что узнал много
рассказов от отца и помню их дословно, несколько из них рассказал им. В одну из
суббот меламед реб Йекусиэль, прослышавший о моих рассказах, попросил меня
повторить их ему.
У Рашдама
По возвращении в Рош Ходеш Сивана 5647 года в Любавич мы застали там хасида
реб Шмуэля-Дов-Бера из Борисова, Рашдама. В нашем доме две комнаты выходили
окнами в сад, одна из них была моей, а другую занимал Рашдам, когда он бывал в
Любавиче. Около семи недель находился тогда Рашдам в Любавиче, на следующий день
после поста 17 Тамуза он отправился в Витебск, отец поехал с ним и взял меня с
собой до станции Рудня, а оттуда отослали назад со служкой реб Мордехаем
Зильбербордом.
Как-то в субботу вечером в отсутствие мамы, она уехала в Витебск, я зашел к
отцу, сел на стул и стал смотреть в его святое лицо. Перед ним на столе было
раскрыто несколько больших и маленьких книг, лицо его сияло. Во мне пробудилась
великая зависть. Я подошел к книжному шкафу, вытащил оттуда несколько книг и
начал их листать, но эта работа быстро мне надоела, я закрыл книги и, очень
расстроенный, глубоко вздохнул. Не помню точно, кажется, это было зимой, отец
оторвался от своих книг и велел мне одеться в теплую субботнюю одежду. Он взял
меня за руку и повел в дом своей матери, моей бабушки, праведницы ребецн Ривки,
благословенна память ее.
Отец сказал ей что-то, чего я не понял, после чего обратился ко мне:
– Ты побудь с бабушкой и послушай, что она тебе расскажет, сиди спокойно и
слушай внимательно.
Сам он встал и вышел. Бабушка в тот момент читала большую книгу, которая
называлась «Цеено уреено», – она поведала мне интересную историю.
У человека, который изготавливал из камня скульптуры и продавал их людям для
поклонения им, был маленький сын, умный ребенок. Он разбил всех идолов отца
железным топором и воткнул топор в руку самому большому из них. Человека звали
Терах, его сына – Аврам. Застав дома разрушение, царившее среди идолов, и поняв,
что, кроме маленького Аврама, никто этого произвести не мог, Терах спросил сына,
как это случилось.
– Приходила женщина, принесла халу, мясо и рыбу для идолов, а они были
голодные и стали убивать друг друга, – объяснил ребенок.
Терах, убежденный, что это дело рук Аврама, подал на него в суд. Поскольку
мальчику было еще мало лет, посадили его в тюрьму, пока он не вырастет.
Десять лет сидел Аврам в тюрьме и там объяснял всем, кто поклоняется идолам,
что поклоняются они дереву и камню, напоминал им, что есть Всевышний,
единственный Он царь мира и всего, что его наполняет.
В стране Касдим, где родился Аврам, была огромная печь, и все десять лет, что
сидел Аврам в тюрьме, ее разжигали днем и ночью. В эту печь был брошен Аврам. Но
юноша, веривший во Всевышнего, гулял по печи среди языков пламени, как по
прекрасному саду среди цветущих деревьев.
Слух о сыне, разбившем изготовленных его отцом идолов и отсидевшем за это
десять лет в тюрьме, который был послан в огненную печь и вот живой гуляет по
ней, мгновенно распространилась вокруг, мужчины, женщины и дети тысячами пришли
посмотреть на это чудо.
Это был Аврам – первый еврей в мире.
Рассказ меня поразил. С тех пор я каждую неделю после зажигания субботних
свечей приходил к бабушке, и она читала мне свою большую книгу, рассказывала
прекрасные истории.
Рассказы бабушки и меламеда реб Йекусиэля пробудили во мне большой интерес к
хасидским историям. Я видел, что отец оказывает уважение гостю, живущему в нашем
доме, в смежной с моей комнате. Мне самому пришлись по душе хасиды, с которыми я
провел некоторое время в Харькове, где мы с родителями задержались при поездке
из Ялты. Набравшись мужества, я обратился с просьбой к нашему уважаемому гостю
Рашдаму рассказать мне известные ему хасидские истории. И в течение семи недель,
оставаясь у нас, он рассказал мне много таких историй, большинство из которых я
помню до сих пор. Когда 17 Тамуза я зашел к нему в обычное время, чтобы услышать
новый рассказ, он поинтересовался, соблюдаю ли я пост. Услышав отрицательный
ответ, он рассердился и отругал меня. На следующий день он уехал из Любавича, и
больше мне не пришлось его видеть.
Великие праведники…
В детстве я любил после занятий сидеть в большой комнате дедушки, Ребе
Шмуэля, обдумывая рассказы, услышанные мной от меламеда реб Йекусиэля и позднее
от меламеда реб Ханоха-Генделя.
Вокруг стен в комнате стояли ящики с книгами, два наполненных рукописями, а
также два широких стула с шелковыми подушечками на них. В центре комнаты стоял
круглый стол, над которым с потолка свисала стеклянная лампа, ее тринадцать
лампадок были наполнены керосином. В северо-восточном углу комнаты за письменным
столом дедушка работал.
В один из дней месяца Сиван 5647 года я сидел в дедушкиной комнате, размышляя
над рассказом из Геморы, услышанным мной от реб Ханоха-Генделя, про составителя
Мишны рабби Йеуду а-Носи, который после своего ухода из этого мира каждую
субботу являлся домой.
Постоянная готовность слушать рассказы и стремление повторять их при любой
возможности открыли во мне способность представлять себе каждый рассказ в
ощущаемых образах, как будто они живут перед моими глазами. Мое воображение
рисовало мне рабби Йеуду а-Носи, приходящего в субботу навестить свой дом, и у
меня возникла идея, что точно так же дедушка Ребе Шмуэль приходит в свою комнату
по субботам, а то и каждый день.
Мне вспомнилось высказывание мудрецов, о котором говорил реб Ханох-Гендель в
доме учения: велики праведники в их смерти более, чем при жизни. Со всей силой
детской фантазии я нарисовал себе мысленно жизнь душ праведников, их поведение в
Ган Эден и как велика душа дедушки Ребе Шмуэля теперь, после его ухода из этого
мира.
Сидя с закрытыми глазами, занятый описанными мыслями, я неожиданно услыхал
тихий плач и произносимые шепотом идущие из сердца слова. Открыв глаза, я увидел
то, что меня поразило. Мой отец, одетый в субботние одежды, со штраймлом на
голове и поясом как во время молитвы, стоит напротив письменного стола его отца,
Ребе Шмуэля, читает бумагу, которую держит в руках, и тихо плачет. Я бесшумно
вышел из комнаты…
Чудесное рядом
В человеческой жизни существуют два временных отрезка – ступени «чудесное
рядом» и «человек». Время ступени «Чудесное рядом» наступило для
меня в 5648 году, когда я услышал от отца маймор, начинающийся словами
«Всевышний не приходит с обвинениями». Ступень «Человек» началась в 5651 году, я
тогда услышал от отца выражение «Наши святые отцы и учители (Рабеим) наставляли
общину хасидов Хабада так, что каждое слово из их уст – это разум Торы, любое
(их) движение – указание к наставлению».
***
До 5658 года я не знал ничего о «Ребе». Знал лишь в общих чертах, что отцы
наши были великими людьми. Мой меламед реб Шимшон держал своих учеников, в том
числе и меня, в таком страхе, что в моем детском сознании не было места для
других интересов, кроме хедера.
С 5658 года отец рассказывал мне подробнее о наших святых «отцах», о том, что
дедушка, Алтер Ребе, был автором Шулхан Оруха.
***
В Рош а-Шона 5648 года, мне было чуть больше семи лет, бабушка угостила меня
новым плодом – арбузом. Я уселся с товарищем на улице на скамейке напротив окна
отцовской комнаты. Отец видел, как я угощаю мальчика арбузом, позвал меня и
сказал:
– Я видел, как ты угощаешь друга, и подумал, что делаешь ты это не от всего
сердца.
И он объяснил мне идею «доброго глаза» и «злого глаза».
Я очень расстроился, заплакал и плакал в течение получаса. Вошла мама,
поинтересовалась, что произошло, и сказала отцу:
– Что ты хочешь от ребенка?
– Я хочу привить ему добрые качества.
Это и есть воспитание.
***
Перед самым наступлением Йом Кипура отец известил меня:
– Сегодня с вечера до двенадцати часов пополудни завтра тебе нельзя есть.
Дальше, после двенадцати, зависит от твоего желания.
Отец объяснил мне строгость ситуации, всю важность поста в Йом Кипур, и
продолжил:
– Если ты захочешь поесть, не проси ни у кого, приди ко мне. Если это будет в
середине «Шмоне Эсре», подождешь меня. Я приготовил для тебя еду и питье.
Это был год, когда я впервые постился весь день. В дальнейшем мне было уже
легче это делать.
***
После праздников Тишрея родители уехали за границу на лечебные воды, а я
остался в доме бабушки праведницы ребецн Ривки под ее присмотром. Меня поместили
в одну комнату с реб Йосефом-Мордехаем, который уже 26 лет служил в доме
бабушки, а до этого около 20 лет у прадедушки Ребе Цемаха Цедека.
Реб Йосеф-Мордехай рассказывал мне обо всем, что видел и слышал на своем
веку, а я пересказываю ему истории, которые слышал от отца в Ялте. Тогда же в
Любавич приехал реб Йекусиэль из Докшица, он остановился у реб Ханоха-Генделя.
Как-то я пришел к ним послушать хасидские разговоры, застал их за скудной
трапезой. И дом был маленький, тесный, а вместо кровати на полу лежал мешок с
соломой. Но беседа была очень «богатой». Обсуждались идеи хасидизма, взгляды на
устройство души, один требовал от другого роста, подъема в служении Всевышнему,
их речи были проникнуты любовью, духом глубокой дружбы. Я был еще ребенком, но
их беседы, в основном искренность, простота и сердечность разговоров,
производили на меня сильное впечатление, запали в душу.
В 5647–5649 годах я мало видел своих родителей, они ездили по разным целебным
источникам, задерживались там на длительное время, домой приезжали на несколько
дней. Воспоминания об отце, относящиеся к более раннему периоду, были стерты из
сердца моего страданиями, которые мне пришлось испытать тогда.
Одна великая близость, какой согрел меня отец с лета 5649 года, излечила мое
сердце, удалила из него всю боль, и я вспомнил, что видел и слышал до 5647
года.
Меламед реб Шимшон
Как я уже говорил, моим учителем был меламед реб Шимшон, которого прадедушка
Ребе Цемах Цедек благословил на преподавание «детям в доме учения». Человек по
природе злой, реб Шимон весь свой гнев обрушивал на учеников побоями. Однажды во
время очередного приступа гнева он избивал нас и кричал: «Для меня все равны,
единственные и знатные сыночки, страх перед вашим учителем, как страх перед
Небом». Некоторые из моих друзей спрятались под стол, другие выбежали на улицу,
трое, среди них и я, упали в обморок. Несколько человек после этого слегли в
постель, не могли продолжать учебу.
В Любавиче тогда практиковали три лекаря.
В дни моей молодости поляку доктору Богородскому было уже девяносто лет. Жил
он на частной вилле в имении Кривине и время от времени наезжал в Любавич.
Уездный фельдшер Ермаков, русский, пользовался собственными методами лечения.
Он любил нож и рвать зубы.
Евреи предпочитали обращаться к своему соплеменнику доктору Якобсону. Его
плата в местечке была десять рублей в месяц, пять рублей с доходов от бани и
пять за прием больных, десять рублей он получал с владельцев дворов и богатых
домовладельцев. За каждое посещение он брал десять копеек.
Когда я болел, доктор Якобсон в течение нескольких месяцев часто меня
навещал, давал мне лекарства.
После меламеда реб Шимшона меня отдали к меламеду реб Дов-Беру.
Меламед реб Дов-Бер
Реб Дов-Бер был внуком меламеда из Лиозно, которому Алтер Ребе доверил
обучение своего сына, будущего Ребе. Говорят, Ребе сказал тогда меламеду: «Хотел
бы я поменяться с тобой мицвой, моя мицва – «обучайте сыновей ваших», твоя –
содержать семью, давай поменяемся, и ты будешь учить моего сына, а я – содержать
твою семью».
Алтер Ребе благословил реб Дов-Бера, чтобы удостоился он воспитать учеников,
успевающих в Торе и Б-гобоязненности.
Я и два моих друга, сыновья писца реб Шмуэля и синагогального служки реб
Бен-Циона, оба примерно моего возраста, стали учиться у меламеда Дов-Бера.
Учились мы усердно и с большим удовольствием.
Тогда в Любавиче было пять синагог: наша – синагога Ребе, городская синагога,
штибл Биньемина, бейс а-мидраш “хахлойкер” и миньян Голды.
Хедер моих первых меламедов находился в штибле Биньемина.
Мой любимый меламед реб Нисан
Когда мне исполнилось девять лет, меня определили в хедер реб Нисана Скабло.
Хедер размещался в доме лавочника реб Йешайогу Кастиера, нашего соседа, знатока
Торы, много дающего на благотворительность.
Он был бездетным, щедро раздавал цдоку.
Реб Йешайогу с удовольствием слушал, как реб Нисан обучает детей. После
закрытия магазина он, бывало, сидел в своей комнате и через тонкую перегородку,
отделяющую ее от хедера, прислушивался к тому, что говорил реб Нисан. Приятно
было видеть, с каким почтением этот старый человек подносил стакан чая нашему
меламеду.
У реб Нисана было много записанных рассказов, и обычно он одаривал нас ими по
пятницам, в канун Субботы. Мы, его ученики, ждали пятницы с нетерпением.
Реб Нисан был прекрасный воспитатель, необыкновенно преданный детям. Он внес
внутреннюю жизненную силу в истории, которые рассказали мне хасиды реб
Ханох-Гендель и реб Аба, был очень точен в их порядке. Они были распределены по
трем разделам: рассказы Ребе о других Ребе и рассказы хасидов о Ребе; рассказы
хасидов о том, что они слышали от старейших хасидов разных поколений; рассказы
хасидов о жизни Ребе и членов их семей, о том, что они, хасиды, видели сами.
От каждого из моих меламедов я слышал рассказы об отцах хасидизма и хасидах,
очень их ценил, особенно рассказы реб Нисана. Упорядоченные и ясные, они
воздействовали на меня не только тем, что позволяли лучше их запомнить, но и
пробуждали во мне желание, стремление повторять их в мыслях и в словах,
углубляться в разумное наставление или чудо, содержащееся в них.
Я стал “взрослым”
Летом 5649 года я был уже другим ребенком. Отец приблизил меня настолько, что
я почувствовал всю его теплоту, всю любовь милосердного отца. Я шел спать с
мыслью: «И у меня есть мать и отец, есть, кому пожелать «доброй ночи»». Я уже
забыл горькие условия моей предыдущей жизни.
В течение двух последних лет, 5649 и 5650, я достиг определенной ступени
понимания, научился видеть разницу между отцом и его братьями, их устремлениями.
Вот уже год, и даже более того, я слушаю хасидское учение, стоя позади отца.
Каждую субботу я слушаю чтение Торы, следя по Хумашу, учу комментарий Раши.
Рош а-Шона 5650 года стал первым новогодним праздником, когда я все делал как
взрослый. В канун праздника окунался в микве, побывал на Оэле (могиле) дедушки,
вечером слушал молитву отца. Утром я молился, заглядывая в Махзор, слушал шофар,
читал псалмы, слушал хасидус, молился вечером, так же и во второй день. С тех
пор я стал «взрослым».
Воспоминания о днях юности
Я отчетливо помню эту картину. В один из вечеров Хануки 5650 года собрались
мой учитель хасид Рашбац, другие старые хасиды, вспоминали прежние дни, когда
они были еще молодыми и ездили к Ребе Цемаху Цедеку. Вдруг, в середине беседы,
хасид реб Залман встал и запел известный нигун, с которым Ребе молился Мусаф в
Рош а-Шона. Все остальные поднялись со своих мест и стали подпевать реб Залману.
Дойдя до известного мотива, когда Ребе произносил слова «Счастлив человек,
который не забывает о Тебе, и тот, кто усиливается в служении Тебе», все
воодушевились, лица у них засветились и слезы потекли по их щекам. Было
очевидно, что все они сейчас заново переживают те мгновения света и святости,
когда каждый из них стоял рядом с Ребе, видел и слышал его в молитве. То, что я
слышал, представление того, как выглядит «зал» Ребе и место, где он сидел во
время молитвы, вид и пение собравшихся произвели на меня очень сильное
впечатление. Я потянулся за их воодушевлением, и мне показалось, что я вижу
прадедушку, облаченного в талес, одетого в белые одежды и в белой кипе,
говорящего: «Счастлив человек, который не забывает о Тебе, – я будто слышу его
святой голос, – и тот, кто усиливается в служении Тебе».
Пропитанный многочисленными рассказами о раскрытии душ цадиков, тайно и явно,
своим сыновьям и ученикам, я был уверен, что Ребе Цемах Цедек присутствует
сейчас среди нас. Это радовало и одновременно пугало меня. Я весь был погружен в
чувство возвышенного, чувство, которое невозможно выразить словами, высочайших
ступеней из ряда «»комнат сердца», не описывающиеся человеком».
Все это я чувствовал тогда, в своей непорочной детской чистоте. Позднее,
когда я вырос и начал изучать хасидизм, я стал понимать, что такое связь между
хасидом и Ребе, какова сила воздействия Ребе на хасидов, возникающая в
результате этой связи.
У меня появилось особое отношение к хасидам. Я увидел великую духовную силу
этих людей, их способность встать над буднями жизни и достичь подъема души, ее
горения, подняться до запредельных высот.
А сколько жизненных сил и поддержки вносят хасидские застолья в повседневную
жизнь! Временная, материальная жизнь преображается, становится более чистой и
ясной. Застолья эти создают особый свет вокруг их участников, указывают им пути
святой службы Всевышнему. У молодых они откладываются в сердце и в мозгу
навсегда.
Такого рода воспоминания есть, конечно, у каждого хасида: все потомки
хасидов, унаследовав кровь и мозг своих предков, несут в себе, по своей высокой
миссии, и воспоминания юности о том, что они видели и слышали от родителей.
Настоящее воспитание
К празднику Пейсах 5650 года мне справили новую одежду и обувь. Порядок по
проверке хомеца заключался в его поисках во дворе, птичнике и конюшне. Реб
Мендл, наш слуга, занимался этим несколько часов ночью и окончательно проверял
днем.
После сжигания хомеца окунались в микву, надевали праздничные одежды и пекли
заповедную мацу, после чего завершали приготовления к празднику. Среди прочего,
снимали печати с бутылок вина, прежде всего с тех, на которых были буквы, и
частично пробки, остерегаясь того, чтобы железо не коснулось вина. Я это делал в
комнате отца и старался не запачкать одежду, особенно не испортить блеск
начищенных ботинок.
Отец обратил на это внимание и сказал мне:
– В толковании фразы «рабами мы были» приводится такой пример. Министр сидит
за накрытым столом, уставленным яствами, а под столом пес грызет кость. Может ли
статься, что министр встанет и отправится под стол грызть кость?
Слова отца подействовали на меня, мне было стыдно смотреть на новые
одежды.
И это настоящее воспитание.
***
В годы моего детства, 5649 – 5651, я любил смотреть в лицо отца, когда он
сидел, погруженный в размышления, в комнате или на Оэле дедушки, и меня
буквально «околдовывала» сосредоточенность его мысли на протяжении многих
часов.