Рождение и воспитание
Будешь Ребе, будешь учить хасидизму!
Мой день рождения, 12 Тамуза 5640 года, пришелся на понедельник недели, в
которую в синагогах читают главу «Пинхас». Суббота этой недели выпала на 17
Тамуза. В ночь на «Шолом Зохар» и утром на «Бен Зохар» мой дед, Ребе, был очень
весел и рассказывал много разных историй. Он несколько раз упоминал, что эту
субботу называют «Шабат отложения», поскольку пост 17 Тамуза, приходящийся на
субботу, откладывается.
— И дай Б-г, чтобы он был совсем отложен воистину и навеки! — сказал он в
заключение.
Когда мне делали обрезание, я, естественно, плакал. Дед при этом говорил:
— Ну что ты плачешь! Вот вырастешь и будешь хасидом (или он сказал «будешь
Ребе»), станешь учить хасидизму просто и ясно!
На трапезе по поводу этого события дед был в великой радости и в озарении
разума, много пояснял и комментировал из хасидского учения, рассказывал разные
истории и много пел. Среди мелодий, которые он исполнял с особой
сосредоточенностью своим грустным голосом, был также известный напев Алтер Ребе.
Как говорят «Моде ани»
Мой отец начал учить меня, когда я был еще ребенком. Он следил за моим
развитием со всем возможным вниманием, старался, используя различные способы
воспитания и наставления, развивать во мне чувства и интеллект, взращивать
положительные качества и еврейский образ жизни.
Я был тогда совсем маленьким, только начал говорить, отец сказал мне:
— Все, что будет тебе непонятно, спрашивай только у меня.
Когда меня учили говорить “Моде ани”, мне было сказано, что надо положить
одну руку на другую, слегка склонить голову и тогда уже произносить
благословение.
— Почему надо делать именно так? — спросил я отца, когда немного подрос.
— Надо делать так, как заповедано, не спрашивая, почему, но не зря я велел
тебе спрашивать все только у меня!
Он позвал своего помощника реб Йосефа-Мордехая, которому было около
восьмидесяти лет, и спросил его в моем присутствии:
— Йосеф-Мордехай, как ты говоришь утром «Моде ани»?
— Я кладу одну руку на другую и склоняю голову, — ответил реб Йосеф-Мордехай.
— Почему ты делаешь это именно так? — продолжал спрашивать отец.
— Я не знаю, — ответил реб Йосеф-Мордехай, — когда я был маленьким,
меня учили так делать.
— Вот видишь, — обратился отец ко мне, — так его научил отец, а отца его отец
и так до Моше Рабейну и Авраама Авину, самого первого еврея на свете. Надо
просто выполнять, не спрашивая, зачем.
Мне стало неловко, и я попытался как бы извиниться:
— Да, но ведь я еще маленький!
— Весь Израиль, — заметил отец, — как дети малые, и чем старше и мудрее
становишься, тем яснее видишь, как мы малы.
Однажды во время завтрака отец вошел в комнату и спросил маму, сказала ли она
со мной «Моде ани». Услышав его вопрос, я горько заплакал.
— Ребенок был голоден, — оправдывалась мама, — и я дала ему только немного
молока с кексом.
— И благословение на молоко и кекс он произнес до «Моде ани»? — спрашивал
отец.
Мама отвечала, а я дрожал от страха.
— Да, — сказал отец, — когда ешь, не произнеся «Моде ани» и без
благословения, дрожать не грех!
Не обращая внимания на мой плач, он взял меня за руку, отвел к себе в комнату
и спросил:
— Как только такое могло прийти тебе в голову — не сказать «Моде ани» и есть
без благословения?!
Сердце мое сжалось в груди, и я не мог ничего ответить. Когда я немного
успокоился, отец сказал со мной «Моде ани» и я повторил за ним слово в слово,
стоя прямо, разгладив талес котн и слегка наклонясь.
Начало учения
Я уже говорил, что отец начал мое обучение в раннюю пору моего детства.
Одна из идей воспитания хасидского образа жизни в Хабаде вообще и особенно в
доме Ребе заключалась в том, чтобы внушить ребенку, что не следует быть
капризным, когда дело касается еды, питья или сна, чистоты как в телесном, так и
в духовном плане.
В 5643 году, в год траура по своему отцу и моему деду, Ребе, отец молился во
главе общины; все три молитвы в день он читал в комнате деда, где все
оставалось, как при его жизни, — книги, рукописи, письменный стол, прочая
мебель. Мама приводила меня в эту комнату, сажала в одно из высоких кресел рядом
с реб Йосефом-Мордехаем и наказывала во всем его слушаться.
От отцовской молитвы мне хотелось плакать, но я всегда очень старался, чтобы
отец не видел моих слез.
Я внимательно следил за ходом молитвы, чтобы не пропустить места, когда надо
сказать «Амен» или “Кдуша”, склониться во время «Модим».
Мама рассказывала, что в те дни я часто настойчиво спрашивал, где дедушка и
почему плачет отец.
Я был бледен и плакал. Скрытный по своей природе, я замыкался в себе, чтобы
не раскрывать своих переживаний окружающим, и очень не любил, просто ненавидел
становиться объектом жалости.
Мама вскоре догадалась, что меня что-то грызет изнутри и это каким-то образом
связано с необычайно сильным воздействием отцовской молитвы. Она перестала
приводить меня в комнату деда, когда там молились.
Отец же, как впоследствии рассказала мне мама, хотел, чтобы я каждый день
часть моего свободного времени проводил в комнате деда.
Воспитывал меня отец на историях из Торы, пророков и книги «Эйн Яаков». Со
временем появились рассказы про Баал-Шем-Това, Межеричского Магида и Алтер Ребе.
Иногда он пояснял мне содержание рассказа о служении человека, совершенствовании
его нравственных качеств и делал это таким образом, что его слова навеки
врезались в мою память. И почти всегда занятие заканчивалось фразой:
— Вот так хасиды, слуги Всевышнего, воспитывали своих детей и внуков.
Поступление в хедер
Так шло мое учение до 5644 года, после чего меня привели к моему первому
меламеду, реб Йекусиэлю, который, помимо чтения на иврите, пересказывал малышам
истории из Танаха живым слогом и с красочными пояснениями, весьма обогащавшими
фантазию, развивавшими мышление учеников.
В первый день в хедер со мной пришли мой отец и дядя рабби Залман-Аарон. Они
осыпали меня конфетами и говорили, что это ангел Михаэль бросает мне сласти.
Отец сказал, что так происходило и с ним:
— Когда меня привели в хедер, мой дед рабби Цемах Цедек бросал мне конфеты и
говорил, что это от ангела Михаэля. Эти конфеты были мне очень дороги, и я их не
ел. Перед наступлением праздника Пейсах всегда проверяют карманы детской одежды,
не осталось ли там что-нибудь, чего нельзя держать в доме во время праздника.
Тогда дед спросил меня, где те конфеты, и мне пришлось их съесть.
Меламед реб Йекусиэль
Меламеду реб Йекусиэлю было за семьдесят, но он, как никто другой, понимал
души своих 4—5-летних учеников, сумел заставить их любить себя и свои уроки.
Он был большим мастером, меламед реб Йекусиэль. Не знаю, наследственное ли
это было у него в роду или он один был одарен этой способностью, в любом случае,
это был великий, исключительный мастер своего дела. Изощренные примеры и
сравнения, используемые им в картинках букв, овладевали вниманием учеников,
легко и надолго отпечатывались в их памяти. Здесь ведро и здесь ведро, а между
ними коромысло — так изображал он букву “алеф” с ее двумя “йудами” по бокам и
косой линией посередине. С тех пор, каждый раз встречая водоноса, мы вспоминали
эту букву. Подобную образность он использовал во всем, так что любой
случай в жизни стал в конце концов напоминать нам о какой-нибудь учебной
теме.
Отец его тестя был из хасидов Алтер Ребе.
Реб Йекусиэль имел обыкновение по окончании занятий рассказывать нам
что-нибудь о Баал-Шем-Тове и его учениках, и рассказы эти производили на нас
огромное впечатление. Мы толпились вокруг него, смотрели ему в рот. Он
пересказывал нам также истории, которые слышал от своих учителей, наполненные
специфическими комментариями и оригинальными идеями, так что знакомые истории из
Танаха выглядели не просто описанием событий, произошедших с первым человеком,
праотцами, израильскими племенами, Моше Рабейну и т.д. Для нас они были
трактатами по таким вопросам, как вера в Б-га, любовь к Торе и Израилю,
содержащими идеи, в которых еврей проводит всю свою жизнь, воспитывая поколения
детей и внуков в духе хасидского учения.
Семя, которое заронил меламед реб Йекусиэль, попало на благодатную почву,
каждая хасидская история была исполнена для меня особого смысла. И благодаря
необычайной силе моей фантазии, каждая из них представала пред моим мысленным
взором в виде ясной картины, живой сцены с ее героями.
Как жалеет отец своих детей
В одну из ночей вскоре после праздника Суккос отец взял меня на фарбренген в
«малом зале». Мама, жалея меня, спросила:
— А разве ребенку не пора спать?
Отец ей ответил:
— Ничего, пусть спит прямо там, а станет старше, и сам спать не захочет!
Помню, как-то, я был тогда уже постарше, в Суккос хасиды собрались в сукко на
фарбренген. Поздно ночью, когда я заснул в сукко, вошла мама, чтобы забрать меня
домой. Отец не разрешил ей это сделать.
— Пусть остается среди хасидов, Б-г ему в помощь, — сказал он и пожелал мне
долгих лет жизни.
Утром, на рассвете, я увидел, что хасиды реб Ханох-Гендл и реб Шмуэл-Борух
по-прежнему бодрствуют.
В другой раз я опять заснул в сукко во время фарбренгена, и снова мама хотела
забрать меня домой
— Пусть спит, — сказал ей отец.
Мама спросила:
— То ли это, что сказано, «как жалеет отец своих детей» — не «как жалеет
мать», но «как отец»?
— Да, — ответил отец, — именно это и есть истинный смысл выражения «как
жалеет отец своих детей».
— Но здесь холодно, — настаивала мама, — он замерзнет!
— Не замерзнет, — сказал отец, — пусть он спит среди хасидов, тогда ему будет
тепло, и этого тепла достанет ему на годы и годы.
Вот истинная преданность воспитанию!
Левый и правый “шин”
Мне было четыре года, когда я спросил отца:
— Почему Б-г создал человека с двумя глазами, разве недостаточно одного, ведь
у нас один рот и один нос?
Отец ответил:
— Ты знаешь алфавит?
— Да, — сказал я.
— А знаешь ли ты, что есть “шин” левый и “шин” правый, и какая между ними
разница?
— Ну, в правом “шине”, — ответил я, — точка с правой стороны, а в левом —
слева.
И тогда отец сказал:
— Есть на свете вещи, на которые следует смотреть правым глазом, с любовью
приближая их к себе, а есть такие, на которые можно смотреть левым глазом,
отдаляясь от них. На молитвенник и на еврея надо смотреть правым глазом, на
игрушки и конфеты — левым .
С тех пор я проникся идеей любви к Израилю и никогда не забывал о
необходимости с сочувствием смотреть на любого еврея, каким бы он ни был.
Суккос 5644 года
Первый праздник Суккос из тех, что я запомнил, был в 5644 году. Мне было
тогда три года и три месяца.
Перед наступлением праздника отец связывал лулав в сукко и велел мне
подержать его. Я оперся на стол и держал лулав, пока отец его связывал.
Сукко было установлено во дворе у бабушки, матери моего отца. Отец усадил
меня на стол и объяснял, как держать лулав, который был сложен здесь же на столе
перед связыванием его с ветвями других видов растений.
Отец разложил на столе три длинные и ровные миртовые ветви, положил на
них лулав и показал мне, как все это держать в обеих руках.
В преддверии праздника на столе появился ящик с эсрогами и лулавами. Эсроги
казались мне яблоками, и я захотел с ними поиграть. Отец сказал, что это
заповедь,
и повторял со мной много раз: это эсрог, это лулав, это мирт, пока
я сам не научился их различать. На вопрос, где они росли, он ответил мне: в
степи. Что это за место, продолжал я спрашивать, и отец объяснил: это похоже на
луг, где пасли скот возле Любавича. Как их доставили сюда? Послали человека, и
он привез. Потом отец отправился в сукко, и я пошел за ним. Там я попросил дать
мне что-нибудь понести, и отец дал мне кольца, которыми связывают все растения
вместе. Мне же хотелось получить «большие штуки», но отец сказал, что кольца —
это самое большое — они охватывают и крепят все остальное.
Когда наступил праздник, отец дал мне эсрог и, поддерживая мои руки, произнес
со мной заповедь на «четыре растения». Уже тогда я знал, что к указаниям отца
следует относиться со всей серьезностью.
Хасидский поцелуй
В 5644 году мой отец жил в квартире из двух комнат. Одна из них служила
спальней, а в другой он занимался вместе с хасидом рабби Яаковом-Мордехаем
Безпаловым.
В той же комнате стояла и моя кроватка. Я был красивым ребенком,
со светлым личиком. Однажды ночью рабби Яаков-Мордехай взглянул на меня,
спящего, и стал говорить о том, что черты лица свидетельствуют о чистоте
помыслов. Отец поднялся, чтобы поцеловать меня, но подумал, что в Храм, кроме
жертв, приносили золото, серебро, другие материалы для ремонта, и решил заменить
поцелуй изречением хасидизма. Он сел и написал статью «Как велики дела твои». В
5652 году он подарил мне рукопись со словами:
— Это хасидский поцелуй. Когда-нибудь, придет время, я тебе все это
объясню.
А в 5656 году он рассказал мне эту историю.
Петь значит молиться
Хедер, в который я ходил, располагался во второй комнате рядом с бейс
а-мидраш. Я тогда учился у меламеда реб Зуши. Отец все три молитвы произносил в
бейс а-мидраш, и молитва обычно затягивалась. Он пел слова из нее, расхаживая
туда-сюда, постукивал средним пальцем и совершал разные движения руками. Кроме
как в Субботу, он не закрывал лицо талесом, чтобы головной тфилин был открыт.
У меня создалось впечатление, что молиться значит петь.
Отец тогда питался у бабушки, а его брат рабби Залман-Аарон ел в доме отца.
Часто дядя хватал меня за волосы, щеки или нос и спрашивал, что делает
отец. Однажды я сказал, что он ест и молится. У отца была привычка петь во время
еды после каждого блюда, а в моем сознании молитва и пение были неразделимы.
Дарование Торы
В канун праздника Швуэс 5645 года, мне тогда было около пяти лет, меламед
сказал нам:
— Сказано в Торе: «И вывел Моше народ навстречу Б-гу». Моше Рабейну, да
почиет он в мире, вывел народ Израиля в день дарования Торы на гору Синай.
Дети, давайте и мы с вами выйдем навстречу Торе.
Меламед привел нас к одному из батей а-мидраш города и велел нам назавтра, в
первый день Швуэс, прийти в этот бейс а-мидраш и получить Тору.
В тот день я проснулся пораньше и стал готовиться идти в бейс а-мидраш
получать Тору. Мама, которая очень баловала меня, ведь я был ее единственным
сыном, хотела, чтобы я что-нибудь съел перед уходом. Я решительно отказался,
заявив, что не желаю ничего есть до дарования Торы. Через некоторое время в
указанном месте собрались все мои товарищи по хедеру, потом пришел меламед и
повел нас в поле.
Как отец плакал
Будучи еще учеником реб Йекусиэля, я бегал в синагогу послушать молитву отца.
Я спрашивал себя, почему мой отец не молится так же быстро, как вся община, как
дядя рабби Залман-Аарон. Я спросил об этом дядю, и он мне ответил, что отец не
может быстро произносить буквы.
Однажды я пришел в синагогу, когда там никого не было, кроме отца, который
молился в одиночестве, обратясь лицом к стене. Он взывал к Б-гу, просил у Него
милости, и я никак не мог понять, почему он умоляет Его больше, чем остальные
молящиеся, и почему Его милость требуется отцу больше, чем им.
Вдруг отец громко и горько заплакал, и сердце замерло у меня в груди: мой
отец плачет! Один, в пустой синагоге, плачет мой отец! Я прислушался и услышал,
как говорит он: «Слушай, Израиль», и плачет, «Г-сподь Б-г наш», и рыдает, и
вдруг замолк на мгновение, а затем вновь из глубины его сердца вырвалось
восклицание: «Г-сподь Один!» — и снова жалобный плач.
Тут я, не в силах сдержаться, сам с плачем бросился к матери: почему отец
молится медленнее, чем все остальные, и дядя рабби Залман-Аарон говорит, что он
не может бегло читать буквы, и почему отец не может «говорить на иври» скоро,
как требуется, и сегодня я видел и слышал, как отец плакал, пойдем со мной, я
покажу тебе, как он плачет…
— Ну что мне делать, — отвечала мама, — разве я могу отправить его к
кому-нибудь учиться?.. Иди к бабушке, спроси ее, может, она этой беде помочь
сможет.
Я поспешил к бабушке и спросил ее простодушно о том, что меня беспокоило, и
она мне ответила:
— Отец твой — великий хасид и праведник, и каждое слово, даже каждую букву он
произносит не просто так, а сначала обдумывает ее смысл и значение.
Она меня успокоила, и с тех пор мое отношение к отцу изменилось. Я знал, что
он самый удивительный из всех людей, и впоследствии убеждался в этом, подмечая
его необычность в каждом действии и поступке.
Отец вставал утром, налагал тфилин и произносил «Шма», потом относил стакан
горячего чаю своей матери. Я тоже хотел так поступать, но мне не давали,
боялись, что я обожгусь кипятком.
Отец омывает руки перед едой тоже не как все остальные: все льют воду на
каждую руку лишь по два раза, а он берет сосуд с водой в правую руку, переносит
его в левую, трижды омывает правую, затем набирает новый сосуд с водой, берет
его полотенцем в правую руку и трижды омывает левую.
Каждый день перед Минхой отец подает стакан чаю своей матери и сидит у нее
около часа. Все говорят громкими, возбужденными голосами, а он по большей части
молчит, а когда говорит, то почти шепотом.
Отец мой — хасид и праведник
Как-то моя бабушка, дядя рабби Залман-Аарон, дядя рабби Менахем-Мендл, тетя
Двора-Леа, тетя Гитл — бабушкина сестра и бабушкин племянник Залман Фрадкин
сидели, ждали чаю. Стаканы и сладости уже были на столе, а самовар еще не
подавали.
Мы с моим двоюродным братом Аароном-Йосефом играли в западном углу, недалеко
от стола, и вдруг услышали шум. Я увидел, что вошел отец, и все встали с мест в
знак уважения.
— Твой отец пришел, — сказал мне Аарон-Йосеф, — смотри, он тебя накажет. Вот
я расскажу ему, что ты не произнес благословения на угощение, которое дала тебе
моя мама.
— Я сказал благословение, — ответил я, — это ты не сказал, и Йосеф-Мордехай
(наш помощник, служивший в доме бабушки) слышал, как я сказал, он ответил мне
«Амен», а ты не хотел говорить и, если будешь говорить такое про меня, то будешь
лгуном и ябедой!
— Да, но если я скажу твоему отцу, — продолжал мой двоюродный брат, — он мне
поверит и накажет тебя, да я еще и поклянусь, что, не будь я евреем, ты ел без
благословения!
Я растерялся и не знал, как поступить. Отец рассердится, а главное,
огорчится, если подумает, что его единственный сын ест без благословения.
— Мой отец, — сказал я, — хасид и праведник, он знает правду, знает, что я не
мог есть без благословения!
Едва договорив, я ускользнул под покровительство реб Йосефа-Мордехая, чтобы
убедиться, что он помнит, как он ответил «Амен!» на мое благословение.
— Вот, моя правда, моя правда, — побежал я оповестить своего двоюродного
брата. — Йосеф-Мордехай ответил «Амен!» на мое благословение, я тебя
теперь не боюсь, мой отец хасид, мой отец праведник, и я тоже праведник,
праведник — сын праведника, а ты что? Смотри, ты старше меня на два года, а
благословения не сказал, ел, как нееврей, я же сказал громко, вслух, и
Йосеф-Мордехай ответил мне «Амен!».
Слушаться отца
Когда мне было лет шесть, отец позвал меня и велел сказать благословение на
цицис. Я ответил, что сегодня его уже сказал.
— Все равно скажи, — потребовал отец.
Я заупрямился, а отец меня шлепнул (это был единственный раз, когда он меня
пусть слегка, но ударил) и сказал:
— Когда я говорю, ты должен меня слушаться!
Я заплакал и заявил:
— Если надо говорить благословение, потому что так велел Г-сподь, то я уже
сказал, а если потому, что это ты велел…
— Говорить благословение надо, потому что так велел Г-сподь, — пояснил отец.
— Но каждый отец следит за своими детьми, и его надо слушаться.
«Что ты помнишь»
В начале моего индивидуального обучения, в 5646 году, отец меня спрашивал:
«Что ты помнишь?» Однажды он привел меня в большой зал и спросил: «Что ты
помнишь?» И я ответил, что помню одного высокого красивого еврея, у которого
одна сторона бороды была короче другой. Отец сказал, что это был мой дед. Еще я
вспомнил большую суматоху в доме.
Я тогда спросил, где дедушка, меня
поставили у окна, и я увидел много народу во дворе — это были похороны дедушки.
Потом отец молился в зале, где раньше работал дедушка.
Я любил играть в зале деда. Там стояли три широких драпированных стула,
круглый стол, а на нем большая стеклянная лампа. В гостях у бабушки я любил
забираться на эти стулья.
Однажды я увидел, как отец вошел в зал с очень серьезным выражением лица.
Вообще, я стал относиться к отцу проще, почувствовал, что он изменился. Отец
подошел к столу напротив кресла деда. Я испугался и спрятался за одним из
стульев, желая посмотреть, что будет дальше, и увидел, как отец склонился над
столом и вдруг расплакался. Я очень испугался… Когда я подрос, отец пояснил
мне смысл происходившего.
Вопрос «Что ты помнишь?» пришел от деда, рабби Боруха (отца Алтер Ребе),
который говорил, что так его спрашивал Баал-Шем-Тов. Этот же вопрос он задавал
всем своим ученикам. И в первую годовщину смерти Баал-Шем-Това, в праздник
Швуэс, когда его сын святой Ребе Цви встал и сказал, что весь сонм ангелов
наверху перешел теперь к рабби Довберу, Межеричскому Магиду, рабби Довбер
спросил всех своих учеников: «Что ты помнишь?» Так и наш Алтер Ребе спрашивал
своих учеников: «Что ты помнишь?» и, получив ответ, объяснял, что было
непонятно.