»Молитва Маарив установлена, чтобы еврей мог молиться Вс-вышнему, даже когда он пребывает во тьме.
И для этого установили молитву маарив, чтобы была у еврея молитва, излить душу свою перед Вс-вышним, когда он пребывает во тьме. И это есть смысл Хануки, когда Царь опускается к сыну своему вниз, в аспекте «пребывающего среди униженных». Так еврей, который уже находится в самом низу, когда от его еврейства уже почти ничего не осталось — может начаться у него новый рост. И при условии, что осталось у него остаточная жизненность, и это — вера в то, что Вс-вышний перед грехом, и Вс-вышний после греха. Что Вс-вышний не покидает его даже после греха.»
(Адмур из Слоним, приведено в статье рав Яира Дрейфуса в Ханукальном номере журнала «Адраба» #64 5755)

Рав Эльхонон Буним Вассерман

Иерусалим

Rabbi Elchonon Bunim Wasserman

EPOCH OF THE MESSIAH

The publication of this book was made possible throw a grant by anonymous donor

Перевод Цви Вассермана

Консультант рав Бенцион Зильбер

Редактор Эмма Концевая

Художник Михаил Гонопольский

1995, русский перевод, Цви Вассерман

Вступление

Эпоха, которую мы сейчас переживаем, уникальна, и в особенности это касается жизни еврейского народа. Мы — свидетели неожиданных явлений. События врываются в нашу жизнь с быстротой молнии, оставляя нас пораженными и непонимающими. «И ты сойдешь с ума от того, что откроется твоим глазам» (Дварим 28:34). О чем это сказано? О ситуации, когда наш подход к событиям опирается на человеческий разум. Но как только мы углубимся в Тору, все станет ясным и очевидным. Все события еврейской истории — как уже происшедшие, так и те, которым еще предстоит произойти, — Письменная Тора и Тора Устная предвидели изначально. Каждое слово Торы есть реальность, настоящая реальность, подобной которой нет во всем мире. Тысячелетия тому назад нам было предсказано в пророчестве: «И рассеет тебя Ашем среди всех народов от края земли и до края земли» {Дварим 28:64), и это пророчество стало реальностью. Если до сих пор еще оставались на Земле какие-то отдаленные уголки, где не было еврейского населения, то ныне и туда добрались беженцы. Неизбежно должны полностью исполниться слова Писания — «среди всех народов». Если мы хотим постичь сущность происходящих с нами событий, следует обратиться к Писанию и изречениям мудрецов, описывающих период непосредственно перед приходом Машиаха, т.е. период перехода от Изгнания к Избавлению. И если мы сравним написанное с происходящим, то обнаружим в Торе, как в волшебном зеркале, все постигающие нас события и причины, их вызывающие. Все, сказанное в этих стихах, осуществилось, и все, что осуществилось, было предвидено пророками. Итак, начнем читать Тору!

Перед приходом Машиаха

1. В истории народа Израиля можно отметить несколько особенных периодов: танаев, амораев, савораев, гаонов, комментаторов и т. д. Последний период известен в святых книгах как «конец дней»; Гемара же называет его «поступью Машиаха» или «муками Машиаха». Понятие «конец дней» включает в себя время, непосредственно предшествующее Избавлению, и само Избавление. В то время как понятие «поступь Машиаха» или «муки Машиаха» относятся только к завершающим дням порабощения Израиля другими народами. Рамбам пишет об этом периоде, что «все слова пророков полны упоминаний об этом». И в самом деле, как в Пятикнижии, так и в книгах Пророков описано духовное и материальное положение Израиля в эти дни. В книге Даниэля (гл.12) говорится, что стеснение тех дней превзойдет все, что случилось с Израилем за всю его историю, т.е. превзойдет даже беды периода разрушения Храма. И то же самое сказано в книге Ирмеяу (гл.30). Наши благословенной памяти мудрецы, которые предвидели заранее грозную природу того периода, выразились по этому поводу так: «Пусть он придет, и я его не увижу» {Санхедрин 98 и конец трактата Сота) — пусть Машиах приходит, но да не будем мы свидетелями его появления. Ви-ленский Гаон пишет, что Избавление называется родами: «болеет и вот даже родила Цион» {Иешаяу 66:29). Еврейский народ родится тогда заново, и так же как боль — родильные муки — сообщает о начале родов, и она усиливается по мере приближения момента родов, так муки Машиаха предварят Избавление и будут усиливаться изо дня в день по мере приближения его прихода. Такое же положение было в Египте. В последний период египетского рабства фараон «утяжелил работу»: «Соломы не дают, кирпичей, говорят нам: делайте» (Шмот 5:16). И сегодня есть страны, лишающие живущих в них евреев всех источников заработка и, вместе с тем, облагающие их непомерной ношей налогов.

Песнь Аазину (Внемлите)

2. Песнь Аазину — единственный раздел Торы, который начинается с Вступления {Дварим 31:19-21) и завершается Заклю-

чением {Дварим 32: 46). Это обстоятельство подчеркивает ее большую значимость. О чем говорит Песнь? Обо всем, что произойдет с Израилем до прихода Избавителя. Отдельные стихи, которые мы приведем здесь вместе с комментарием Раши, относятся к периоду непосредственно перед приходом Машиаха. «Ибо Ашем будет судить Свой народ и сжалится над Своими рабами» — после того как Израиль постигнут страдания, к которым присудит его Ашем, исполнится также и «сжалится над Своими рабами», т.е. придет Избавление. Когда? В час, когда Пресвятой увидит, что иссякли силы Израиля, и нет у него искупителя и спасителя, Он пошлет Своего праведного Машиаха. Об этом же говорит пророк: «Я смотрел, и не было помощника, умолк — и нет поддерживающего, и спасла Меня Моя десница…» {Иешаяу 63:5), «И он увидел, что нет никого...»(там же), т.е. даже нет никого, кто помолится за них. «И Я скажу: где Б-г, их твердыня, на которую они уповали?» — Ашем спросит: где идолы, на которых вы уповали, надеялись, что будут вам защитниками, идолы, «евшие тук их жертв» — которым вы приносили лучшие из жертв? Пусть встанут и помогут вам. Все эти стихи говорят о том, что в канун Избавления евреи будут блуждать среди чужих богов, уповая по своей недалекости то на одного, то на другого идола.

Каковы они — идолы, которым поклонялись? Прежде всего, мы должны постичь смысл понятия авода зара — идолослуже-ние. Каждое явление, представляющееся человеку независимым от воли Ашема и обладающее способностью одаривать или вредить, определяется как идолослужение. (Это помогает, а это вредит — Санхедрин 67а). Давайте вкратце обозрим распространенные в последнем столетии различные виды идолослужения. Берлинское Просвещение, а точнее Берлинское Оглупление (на иврите игра слов: и то, и другое слово произносится одинаково — аскала) — вот от кого ожидали Великого Спасения. Как только задул ветер либерализма, евреи тотчас стали в ряды его защитников. После заката либерализма евреи служили демократии, социализму, коммунизму и прочим «измам», в изобилии посыпавшимся на наше поколение. Этим идолам приносили жертвы, отдавали и средства, и жизни. Все они обманули ожидания, ни один из них не оправдал связанных с ним надежд. Более того, все эти «измы» умерли внезапной смертью, исчезли быстрее, чем появились. Чем это объяснить? У пророка Ехезкеля (гл.29) сказано, что Египет будет наказан «за то, что служил Израилю опорой», т.е. за то, что Израиль возлагал на него свои надежды. Если дело обстоит таким образом, возникает вопрос: чем согрешили египтяне? На это отвечают законы Торы: всякому идоло-служению приходит конец, и оно исчезает. «Над всеми египетскими богами произведу суд» (Шмот 12:12), «Идолы же полностью исчезнут». Надеясь на египтян, евреи сделали из них объект аводы зары.

Нашим глазам предстало удивительное зрелище: в одной стране (имеется в виду Германия — прим. ред.) 16 миллионов социалистов исчезли в одну ночь, почти не оставив о себе никакой памяти. А какая была авода зара! Евреи не удержались от того, чтобы служить ей с настоящим самопожертвованием. Уповали на коммунизм, несущий на своих крылах свободу и равенство. Ну так «правительство красных» наглядно доказало, каковы они — те свобода и равенство. Мы убедились в том, что все виды аводы зары, на которые мы возлагали надежды, разочаровали и осрамились. А Всевышний говорит: «Пусть встанут и помогут вам». «Узрите, что Я, Я — Ашем» — настал час, когда вы поймете, что кроме Меня нет спасителя. Но многие по-прежнему отказываются понять и все цепляются за подол агонизирующей демократии. Но и она не поможет, поскольку не обладает реальной силой.

3. Кроме общих для всех народов «измов», мы были «благословлены» и специфическим еврейским «измом»: национализмом, претендующим на то, чтобы принести общине Израиля материальное и, в особенности, духовное Избавление. Его целью является обновление еврейского народа, который должен стряхнуть с себя «пыль минувших поколений» и провозгласить, что новому еврею » ни к чему упоминать Имя Всевышнего». Программа действий еврейского национализма чрезвычайно проста: удалить Владыку миров из Дома Израиля и из сердец сынов Израиля. А если вы спросите кто постоит за нас в час беды? — получите ответ: мы сами — «моя сила и крепость моей руки». Кто это «мы»? Это лидеры, «национальная» молодежь, богатыри, возглавляющие борьбу еврейского народа против власти Небес.

Они ли принесут нам Избавление? Пусть они лучше поймут, что не удастся им удалить Царя миров из нашей среды. Это не так уж сложно сделать: ведь Его силы больше их сил. А мы уподобляемся сейчас дуракам, получающим удары. Да не простым дуракам, а «наиглупейшим глупцам, которых учат, а они ничему не научаются». Учат нас и терзают нас, но наши уши плотно заткнуты и ничего не слышат. Сказано: «Придет к Циону избавитель, к возвратившимся от греха сынам Яакова» {Иешаяу 59:20) (грехом здесь является бунт, неповиновение), т.е. предварительное условие Избавления — тшува бунтарей, их возвращение на пути Торы. И пока наши лидеры не перестанут бунтовать против Небесного Царя, Избавление не наступит.

Дела отцов

4. Как объяснить слово «Тора»? Тора значит Учение. Каждое слово в ней учит, иначе его появление неоправданно. Возникает вопрос: чему учат столь детальные описания событий прошлых времен? Мидраш снабдил нас замечательным ключом к пониманию сообщений Торы: «Дела отцов — знак для сыновей». В повествованиях Торы — вся история еврейского народа от первых до последних дней. В разделе Ваишлах описывается встреча Яакова с Эсавом, в которой содержится намек на жизнь евреев среди других народов. В первой части раздела говорится о галу-те, изгнании (Рамбан, комментарий к Торе) — пророчество об изгнании Иеуды среди сыновей Эсава. Во второй части Тора рассказывает о возвращении нашего праотца Яакова в Эрец Исраэль из Падан Арама — земли его изгнания. По словам Ви-ленского Гаона в этой части раскрывается содержание периода перед приходом Машиаха. Сказано в этом разделе: «И поставил рабынь и их детей первыми». Отсюда видно, — говорит Вилен-ский Гаон, — что перед приходом Машиаха во главе нашего народа станут потомки эрев рав — того скопища народов Египта, которые присоединились к евреям во время Исхода.

И вот сегодня, когда мы видим руководителей еврейского народа, отвергающих основы иудаизма, нам ясно, сколь справедливы слова Виленского Гаона: эти люди — потомки эрев рав. «А Лею и ее сыновей последними» — намек на простых евреев, верных Торе и ее заповедям, тело Дома Израилева, которые будут в подчинении у эрев рав, как это происходит сейчас в Советской России и еще в одной стране (Эрец Исраэль — прим. ред.). «А Рахель и ее сыновей самыми последними» — это тал-мидей хахамим, мудрецы Торы, которые будут в самом униженном положении. И этому явлению мы свидетели: нет, пожалуй, ни одной страны, где остатки мудрецов еврейского народа не служили бы предметом посрамления и насмешек.

5. Еще сказано: «И боролся с ним человек» {Берешит 32:25). Яаков — опора Торы. «Человек» — это Самаэль. Отсюда следует, что перед приходом Машиаха нечистота будет бороться с учением Торы. «И поразил бедренный сустав Яакова» {Берешит 32:26). Бедро Яакова — это дети, учащие Тору в хедерах и талмуд-торах, в течение тысяч лет являвшиеся основанием нашего народа. И этому основанию перед приходом Машиаха также суждено сотрястись от внутренних и внешних вредителей. И это происходит в наши дни во всех странах рассеяния: большая часть детей растет настоящими гоями.

6. Понятие «бедро Яакова» означает еще и людей, поддерживающих Тору, тех, кто дают возможность талмидей-хахамим учить Тору в достатке и спокойствии. Со дня возникновения еврейского народа в нем неукоснительно соблюдалась эта заповедь — товарищество Иссахара и Зевулуна. Но когда мы услышим поступь Машиаха, и она перестанет исполняться. Повсюду, даже в богатых странах, где не жалеют денег на всевозможные проекты, Торе достаются гроши. Состоятельные люди, как правило, относятся к Торе равнодушно. Неудивительно поэтому, что молодежь практически лишена знаний Торы и неспособна даже постичь ценности ее изучения. Получается, что одно зависит от другого: резкое уменьшение числа детей, изучающих Тору, и сокращение числа людей, поддерживающих Тору материально. Каков же ответ Небес? За грех пренебрежения Торой меч и грабеж приходят в мир, как сказано: «И наведу на вас меч возмездия за завет»(Ваикра 26:25). А завет это не что иное, как Тора, ибо говорится: «Если бы не Мой завет днем и ночью, законы неба и земли Я бы не установил» (Шабат 33а). В одной только Вене разграбили еврейского имущества на 40 миллионов долларов. «Горе людям от посрамления Торы» (Авот 6:2).

Будем как народы

7. Ехезкель пророчествует (гл.20), что перед приходом Машиаха среди евреев провозгласят лозунг: «Будем как народы». Это пророчество начало осуществляться 150 лет тому назад адептами Берлинского Оглупления. Лозунг сей прикрыли высказыванием: «Будь евреем у себя дома, и человеком — на улице». Минуло совсем немного дней, и плод этого подхода созрел: их потомки отказались от веры своих предков и крестились. Лозунг «Будем как народы» разрушил самые основы Торы, которая, кроме всего прочего, предупреждала евреев тщательно соблюдать полное отделение от всех окружающих нас народов. «И Я отделю вас от народов, быть Моими» {Ваикра 20:26). Оглугшенцы, однако, стояли на своем. По этому поводу Б-г сказал: «То, что вы говорите будем как народы, быть тому не бывать, но а) крепкой рукою б) и простертой десницей в) и изливающейся яростью воцарюсь Я над вами». Ашем, да будет Его Имя благословенно, начнет с «крепкой руки». Если народ будет упорствовать, в дело вступит Его «простертая десница». Если же народ продолжит идти наперекор, его постигнет «изливающийся гнев». Невозможно определить, на какой из этих трех стадий мы находимся сегодня — будущее покажет. Но совершенно ясно, что пророчество «быть тому не бывать» осуществляется полностью. Гои изгоняют нас из своей среды. Поговорка утверждает, что «трудно быть евреем». Но времена меняются, и сегодня всемеро тяжелее еврею стать гоем. Передают от имени гаона автора Бейт Алеви: написано «разделяющий между светом и тьмой, Израилем и народами». Между светом и тьмой есть известное постоянное расстояние: бейн аше-машот — сумерки. Никто не в силах прибавить к этому расстоянию или убавить от него. Точно также определенное и неизменное расстояние отделяет Израиль от других народов. Если евреи преступают границу и приближаются к гоям больше установленной меры, гои выталкивают их обратно, восстанавливая исходное состояние. Из вышеприведенных слов гаона Бейт Алеви еле-

дует, что сила этого выталкивания прямо пропорциональна мере сближения. И мы видим, что в тех странах, где ассимиляция почти достигает своего предела, евреи испытывают наибольшее отталкивание. В пору усиления египетского рабства сыны Израиля стремились сблизиться с египтянами, полагая, что таким образом им удастся облегчить свою участь. Что сделал Ашем? «Перевернул их сердца, чтобы ненавидеть Его народ» {Теилим 105:25). Ненависть египтян только возросла от стремления евреев сблизиться с ними. И только когда евреи распознали свою ошибку, пришло Избавление. То же правило относится и к нам: «Если вы отделяетесь от народов, тогда вы Мои. А если нет, тогда вы принадлежите Нэвухаднэцару и его сообщникам» (Раши на Ваикра 20:26).

Пастыри

8. Ехезкель в 34-й главе изображает поколение периода прихода Машиаха и его вождей. Он подразделяет это поколение на пять категорий, различающихся в духовном плане: 1) изможденные, 2) больные, 3) разбитые, 4) отверженные, 5) потерянные. Три последние категории обозначают три вида отступников. «Разбитые» — это люди, отделившиеся от общины Израиля тем, что сбросили с себя иго одной или нескольких заповедей Торы. О таких Виленский Гаон сказал, что у них в душе не хватает какого-то органа. «Отверженные» и «потерянные» отрицают всю Тору. Разница между ними в том, что «отверженные» — это отступники, которые все еще соединены с общиной Израиля, в то время как «потерянные» настолько затерялись среди других народов, что исчезла даже самая память об их еврейском происхождении.

Пастухи, пропитание которых зависит от вверенных им стад, обязаны заботиться о них. Те, кто пренебрегают своими обязанностями, пасут не стада, а самих себя. Стада же блуждают между гор и холмов, становясь легкой добычей хищников. «Нет взыскующего и нет ищущего». Поэтому говорит Пресвятой: Я отстраню пастухов и буду Сам пасти Свое стадо. Что же Я сделаю со стадом, Мною пасомым? 1) потерянных разыщу, 2) отверженных верну, 3) разбитых излечу. Стоит приглядеться к порядку, в котором будет развиваться этот процесс. Прежде всего, Я разыщу потерянных, предки которых изменили своей вере 120-130 лет назад. Поднимут старые записи, чтобы установить их неарийское происхождение. Дадут им по голове и скажут яснее ясного: знайте, что вы — евреи, и против своей воли останетесь евреями. Даже в том государстве, где на тысячу неевреев приходится только один еврей, будут искать евреев, искать и находить. Сегодня мы дожили до такой ситуации. Процесс в этой своей стадии еще не завершен; с огромной скоростью он захватывает все новые и новые страны. После того как эта стадия завершится, и все потерянные будут выявлены, начнется вторая стадия — «отверженных верну». Только «отверженных», в число которых будут включены и найденные «потерянные». И, наконец, осуществится «разбитых излечу» и т. д.

9. В приведенном выше пророчестве следует обратить внимание на выражение «будет блудить мое стадо». Оно доказывает, что, за исключением руководителей, Ашем будет считать все поколение заблудшим, «ибо весь народ грешит неосознанно». Если бы не лидеры, укрепляющие железную завесу между Израилем и его Небесным Отцом, не исключено, что можно было бы вернуть поколение к Торе. Учителя, наставники, писатели, партийные лидеры — именно они препятствуют проявлению света Торы, который мог бы разогнать царящую в сердцах тьму. У них есть своя «Тора», свои «мудрецы», свои «гиганты». С помощью своих новых учений и новых заповедей они творят настоящую тьму в мозгах и сердцах людей. Стоит также отметить, что когда людям представляется необычная возможность услышать слова Торы, они впивают их с превеликой жадностью. Однако «пастыри» снабжают свою паству камнями вместо жемчужин и вместо мировоззрения Торы преподносят своим читателям и слушателям идеологию безверия. Развлекательство, гаерство и добрая порция сквернословия считаются первосортным материалом для чтения и слушания. Таковы лидеры нашего поколения, которых издалека провидел пророк.

10. Пророчество выделяет также различные «стада» внутри паствы. «Жирные и здоровые» — это многие из богачей нашего поколения, растрачивающих свои деньги во всех неподобающих местах и проявляющих невероятную скаредность как раз в тех случаях, когда Тора повелевает не скупиться. Богачей окружают стражи, преграждающие путь всем нуждающимся. Пророк говорит: «Оставшееся на пастбище топчете своими ногами, отстоявшейся воды напьетесь, а остальное замутите своими ногами? А Мое стадо истоптанное вами будет есть и взбаламученное вами пить?» {Ехезкель 34:18). Тот, кто поразмыслит над отношением богачей нашего времени к изучающим Тору, к беднейшим из бедных сегодня, поймет истинный смысл этих слов. Что же станет с богатыми? Они разделят судьбу вождей. Исполнится пророчество: «И оставлю в твоей среде бедный, нищий народ» {Цефаня 3:12).

11. В последнее время мы являемся свидетелями странного зрелища. Во многих еврейских общинах можно встретить евреев, собравшихся из самых разных мест. Раньше было иначе, не было такого, чтобы в каком-то городе существовала большая община евреев из дальних краев. Что же изменилось? Относительно наших дней существует особое пророчество: «И буду трясти Дом Израиля среди народов, как трясут сито» {Амос 9:9). Хофец Хаим, благословенна память о праведнике, часто говорил: «Зерна падают на сито, одно — далеко, другое — близко. Но ни одно из них не остается на своем первоначальном месте. Такова будет и судьба евреев перед приходом Машиаха». И еще он добавлял от имени Раавида (в конце трактата Эдуйот): «Перед приходом Избавителя еврейская семья рассеется на все стороны. Родители окажутся в одной стране, а каждый из детей — в другой, пока не придет Элияу и не «повернет сердца отцов к сыновьям и сердца сыновей к отцам»(Малахи 3:24).

12. Еще одно характерное явление. Человечество буквально одержимо конвульсиями злобы — будто мы живем в густом лесу в окружении диких, хищных зверей. Государство враждует с государством; внутри одной страны враждуют народы; в одном на- -роде партия враждует с партией. Все против всех, каждый готов разорвать своего ближнего. И это явление нашей эпохи предвидели пророки: «И напущу я каждого человека на своего ближнего» {Зехария 8:10).

13. «Когда придет сын Давида, лицо поколения будет подобно собачьей морде» (Сота 49б и Санхедрин 97а). В природе собаки бежать впереди хозяина; на первый взгляд кажется, что собака бежит, куда вздумается, а хозяин тащится за нею, повинуясь ее воле. Но все это только на первый взгляд; мы-то знаем, что дело обстоит как раз наоборот: хозяин идет, куда хочет, а собака бежит перед ним, прислушиваясь к его приказаниям. Как только хозяин меняет направление, собака поворачивает и снова мчится впереди, но уже в другую сторону. В прежние нормальные годы, когда евреи внимали указаниям Торы, лидеры Торы определяли дорогу, устанавливали направление движения, а поколение шагало вслед за ними. Перед приходом Машиаха власть Торы будет повержена, поколение само изберет путь, по которому пойдет, куда глаза глядят, а вожди еврейства побегут по этому пути перед толпой, как собака перед хозяином. (От имени гаона раби Исраэля Салантера.) В наше время есть раввины, которые влекутся за общественным мнением и, пытаясь доказать, до какой степени они демократичны, катятся с вершины в бездну. Хофец Хаим, благословенна память о праведнике, (от имени гаона раби Ицхака, сына раби Хаима из Воложина) на другой лад объяснял выражение «лицо поколения как лицо собаки». Собачья природа такова, что если собаку отогнать камнем, она тотчас бросается на камень и кусает его. Когда на нас восстает очередной Аман, нам следует знать, что этот Аман — не что иное как палка, брошенная в нас с неба: «Ведь Ашур — жезл моего гнева» (Иешаяу 10:5). Нет никакого смысла воевать с палкой, ведь на небесах нет недостатка в палках. «У Вездесущего много посланцев», поэтому следует принять меры, предотвращающие бросание в нас таких «палок». Перед приходом Машиаха покинет нас разум, и, как взбесившаяся собака, мы будем бросаться на «палки». Наши новые вожди объявят войну могущественным странам. Какова наша сила, и откуда берется наша мощь? Газетными статьями мы стреляем по врагу, и какого достигаем результата? Только разжигаем гнев и взращиваем змеиную ненависть к нам. Вожди видят только палку и отказываются признать Того, Кто эту палку держит. «А народ не вернулся к Тому, Кто причиняет ему удары» {Иешаяу 9:12).

14. «Перед приходом Машиаха возрастет людская наглость». Эту фразу можно истолковать иначе: «наглость возвеличится». В прежние времена от лидеров поколения требовали, чтобы они были одарены знаниями Торы, Б-гобоязненностью и мудростью. Перед приходом Машиаха титулом «Великий» будет увенчан тот, кто обладает гипертрофированной наглостью. Мало того, более наглые будут являться и более авторитетными. Мы видим, что необходимым условием политического успеха является развитая наглость и беспардонность.

15. «И никто не упрекает». С древнейших времен были в Израиле «обличители», которые странствовали из города в город и упрекали народ. И рав города также время от времени произносил слова порицания. Сто лет назад в народе славился Дубнен-ский Магид (проповедник), и сам Виленский Гаон посылал за ним, чтобы тот сказал ему — Гаону — свое нелицеприятное слово. Совсем недавно жил среди нас Магид из Кельма, многих евреев возвративший к Торе своими зажигательными речами. Из алахических ответов Ришоним (Рашба, Риваш) нам известно, что в их время в каждом городе существовал совет «выявителей прегрешений», назначением которого было порицать согрешивших. Ныне обличители перевелись. Говорят-то вокруг много, но никто не упрекает. У нынешних ораторов не в обычае произносить слова Торы. Да и кто же сегодня ораторствует? Партийные агитаторы, навевающие толпе сладкие грезы об избавлении Израиля, которое принесет ему национальная партия, или о спасении всего мира, которое зависит от партии интернациональной. Мы могли уже убедиться, что это — пустые иллюзии. Все эти виды идолослужения доказали свою бесперспективность, лишились своих корней и пресеклись, но их пророки не унимаются. В свое время разведчики, которых Моше послал осмотреть землю, желая солгать, начали с толики правды, «ибо чистая ложь не устоит» (Раши). Лжепророки нашего поколения вообще не заботятся о том, чтобы ложь выглядела основательно, ибо как только одна ложь развенчивается, тут же из котомки вынимаются другие небылицы, и толпа, несведущая в Торе, принимает все за чистую монету. «У лжи нет ног», поэтому она нуждается в подпорках и в поддержке. Что сегодня укрепляет позиции лжепророков? Забвение Торы, невежество. Хофец Хаим говорил: «Тора освещает глаза. Но без Торы глаза-то видят, да не понимают, что видят». Так во тьме и мраке животные спотыкаются о свои же норы. «В ней (в ночи) будет рыскать всякий лесной зверь», «Если нет по-

нимания, откуда возьмется различение», «Ибо многих оно (невежество) сразило, могучие им убиты. Это сказано об ученике, который не достиг необходимого уровня, но, тем не менее, дает указания» (Авода зара 19б). В последнем примере речь идет о кашерном и трефном. Тем более он справедлив в отношении вопросов, касающихся всего Израиля. Кто они — вершители судеб нашего поколения? Пустышки и выскочки, лишенные знания Торы, низкие людишки, готовые за чечевичную похлебку отказаться от еврейства. И они — вожди нашего поколения! Так исполнилось пророчество «И править будут им шуты» {Иешаяу 3:4).

16. «Приходит обвинение на талмидей хахамим» {Кетубот 112б). Отступники прошлых поколений заявляли: какое нам дело до мнения рабаним, которые изучают Тору для себя? (Саихед-рин 99б). В сущности они признавали выгоду и духовное благо, связанные со знанием Торы. Отступники же нашего поколения утверждают, что те, кто учат Тору, навлекают бедствия на самих себя и на весь народ. Эту фразу можно понять еще и так: дух обвинительства проникнет в среду самих талмидей хахамим, и они будут обвинять один другого.

17. «От меча погибнут все грешники моего народа» {Амос 9:10). Хофец Хаим от имени Зоара сказал об этом стихе, что наказание мечом заменилось наказанием бедностью. Перед Избавлением умножится число нищих в Израиле. «Бедный, нищий народ я спасу» (Амос). Хофец Хаим к этому добавлял: те, кто пока обладают состоянием, пусть не полагаются на обманчивые иллюзии, что деньги надолго останутся в их руках: опустеют еврейские карманы. Если бы в их головах имелась хоть капля мозгов, они бы знали как правильно распорядиться деньгами. Прошло двадцать лет с тех пор, как Хофец Хаим произнес эти слова, и они сбылись во всей полноте относительно большой части еврейского народа. Гемара пророчествовала об этом так: «Бен Давид не придет, пока последний грош не исчезнет из карманов» (Санхедрин 97а).

18. Еще сказал Хофец Хаим: «Сегодня в мире за короткий период происходят такие изменения, на которые прежде уходили сотни лет». Мы видим, что колесо времени вращается с удиви-

тельной скоростью. «Что сделал нам Ашем?» Почему все так изменилось? На эти вопросы ответил Хофец Хаим: «От дней Творения и доныне на небесах накопились кучи неоплаченных счетов. Перед приходом Машиаха следует все эти счета оплатить, потому что Избавление устранит ецер ара (наклонность ко злу), что приведет к ликвидации всего современного миропорядка, построенного на войне человека с ецер ара. Поэтому на каждую душу возложена обязанность оплатить все, что она осталась должна небесам. А поскольку дни Машиаха очень близки, необходимо ускорить этот процесс». С тех пор как Хофец Хаим высказал это мнение, темп событий в мире еще более возрос. Кажется, будто колесо времени ускоряется приказом: «Торопись!». Каждый разумный человек поймет, что мы живем в особую эпоху, которой в самом скором будущем предстоит изменить весь миропорядок, и поэтому с каждым днем темп событий ускоряется.

19. «И учи им своих сыновей»(Дварим 6:7). Обучение маленьких детей Торе в течение тысячелетий являлось тем основанием, на котором покоилось все здание иудаизма. Заветной мечтой всех родителей было воспитать своих детей полными Торы и страха Б-жьего. А что будет с пропитанием? Знали, что «Тот, Кто дает жизнь, дает и на жизнь». В последнее время вместе с потерей веры уменьшилось и упование на Ашема. Родители обеспокоены материальным аспектом будущего детей: только успехи в светском образовании гарантируют удачу на долгие годы. Более того, от этого зависит и спасение Израиля: чем совершеннее мы освоим светские науки, тем больший вес приобретем в глазах народов. Насколько «справедливо» это предположение, доказали наши дни. Доказали в аспекте материальном. В духовном же плане на этом пути мы вырастили законченных гоев, гоев национальных и интернациональных. Какой ответ дали небеса на эту духовную чуму? «Твое же зло тебя и поразит» (Ир-меяу 2:19). Образованщина, «просвещенцы» — это они бесчинствуют в нашей среде во многих странах. Еврейских интеллигентов железной перчаткой бьют их же «товарищи» по университетам. Когда-то еврейские дети жертвовали всем, чтобы учить Тору. Сегодня мы готовы пожертвовать всем, ради «великого почета» сидеть на одной скамье со всякой нечистью и мерзостью.

20. «Не радуйся, Израиль, не веселись, как народы» (Ошеа 9:1). Еврею не следует по-гойски наслаждаться жизнью. У представителей других народов после работы есть свободные часы, которые они прожигают в развлечениях и играх. Для еврея не существует понятия «свободное время». После того, как он закончил рабочий день, он обязан учить Тору. Тот, кто не способен учиться сам, должен найти себе учителя. Еврей также обязан посвятить определенное время исполнению заповедей и добрых дел, помогая по мере возможности окружающим его людям. «Будьте святы» — вот какой образ жизни должен вести еврей! Еврей должен быть свят, еврейский дом должен быть свят, каждое еврейское сердце должно быть свято. «Я отделил вас от народов, чтобы вы были Моими» (Ваикра 20:26): если вы отделены от других народов, то вы Мои. В последнее время евреи стали пренебрегать изучением Торы, и, естественно, у них появилось свободное время. Как же они его используют? Толпы евреев заполняют театры и увеселительные заведения, оттуда возвращаются домой, впитав дух нечистоты; так оскверняется еврейский дом. Небеса не замедлили с ответом: как прокаженных, гонят евреев из увеселительных мест: «Евреи, прочь отсюда, здесь вам не место». И верно, место еврея в бейт-мидраше (доме учения). Там он учит Тору, там изливает свое сердце над псалмами. Предупреждали нас об этом, сказав: «Если вы не отделены от других народов, вы принадлежите Нэвухаднэцару и его компании» (Раши на Ваикра 20:26).

21. В наше время евреи избрали для себя два главных вида идолослужения, которым они приносят свои жертвы. Речь идет о социализме и национализме. Суть нового национализма можно сжато определить следующим образом: «Будем как все народы». От еврея не требуется ничего, кроме национального чувства. Тот, кто жертвует на Керен Каемет и поет Атикву, освобождается от всех заповедей Торы. Ясно, что Тора считает подобную концепцию идолопоклонством. Эти два вида идолослужения отравили головы и сердца еврейской молодежи. Оба они имеют свои генеральные штабы лжепророков в виде литераторов и ораторов, делающих свое дело на совесть. И произошло чудо: на Небесах эти два идолослужения объединили в одно — национал-

социализм, сделали из него жезл страшного гнева, поражающий евреев во всех уголках земли. Мерзости, которым мы поклонялись, сейчас разят нас. «Твое же зло и поразит тебя».

22. Пророки предсказывали, что в будущем Израиль постигнет большая беда, равной которой он не знал за всю свою историю. Виленский Гаон пишет: «Страдания галута уподоблены в Писании тяготам беременности, муки периода Машиаха — боли родов». Так же как боль родов не идет ни в какое сравнение с тяготами беременности, так нельзя сравнить страдания галута с муками прихода Машиаха. Беды галута имеют определенный, известный порядок. Намек на него содержится в разделе о галуте (начало раздела Ваишлах). В нем говорится: «а оставшийся лагерь предназначен для спасения» (Берешит 32:8). Когда евреев преследуют и мучают в одной стране, всегда находится другая страна, служащая им убежищем. Во время изгнания из Испании перед евреями открыли свои двери Турция, Польша, затем Голландия. Перед приходом Машиаха будет иначе: евреев станут преследовать всюду, прогонят изо всех мест, и никуда не впустят.

23. «И положите расстояние между стадами» (Берешит 32:16). В эпоху галута преследования евреев всегда чередовались с передышками. Перед приходом Машиаха беды будут сменять одна другую, «накатываясь, подобно водам реки». Более того, с каждым днем положение будет ухудшаться: «Утром ты скажешь: что принесет вечер?» И Раши уточняет: грядущий вечер. Есть еще одно очень важное отличие нашей эпохи от прежних времен. В прошлом евреи не ощущали себя оставленными, покинутыми. Они знали, что у них есть Небесный Отец, страж Израиля, который обещал им: «Но даже когда они будут в земле своих врагов, не возгнушаюсь ими и не отвращусь от них настолько, чтобы погубить» (Ваикра 26:44). Знали очень хорошо, что терпят страдания за свою веру в Ашема и что их жизнь обладает таким значением, «что никакое творение не может удостоиться разделить их судьбу». Это сознание облегчало страдания. В наши дни забвение Торы стало причиной ослабления веры среди большой части еврейского народа, что сделало евреев несчастнейшими из людей, не понимающими смысла своих мук. Им не к кому обратиться в час беды; кто измерит их отчаяние и разочарование; безысходность гонит вверх кривую самоубийств.

Совет Торы

24. Что же делать человеку в столь тяжелый час? Неужто ничего нельзя ему посоветовать? Тора дарит нам свой совет. «Спросили ученики у раби Элиэзера: что должен сделать человек, чтобы избежать страданий, сопутствующих приходу Машиаха? Ответил им раби: Пускай занимается Торой и благотворительностью». Хофец Хаим пояснял: сказано «Пускай занимается», т.е. пусть посвятит себя Торе с такой же полной самоотдачей, с какой люди посвящают себя бизнесу, и тогда спасется.

25. «Что мы сделаем с нашей сестрой в день, когда будет говориться о ней» (Шир аширим 8:8). Евреев в галуте уподобляли овце, находящейся среди семидесяти волков. В таком положении лучшее, что может сделать овца, — постараться, чтобы волки забыли о ее существовании. Нет для евреев большего блага, чем периоды, когда народы мира заняты своими собственными делами и не обращают на них особого внимания. Тогда же, когда гои беспрестанно о нас говорят, возрастает поджидающая нас опасность. Спросили ангелы: «Что мы сделаем нашей сестре — Общине Израиля — в день, когда о ней будут говорить?» На этот вопрос ответил Сам Всевышний: «Если она подобна крепостной стене, построим над нею серебряный дворец» (там же 8:9). Если они крепки в вере, как крепостная стена, и не поколеблются никаким ветром, будет построен над ней серебряный дворец. Как серебро входит в огонь и выходит оттуда совершенным, так и Израиль отправляется в Изгнание и выходит оттуда совершенным. «Куст горит в огне, и куст не сгорает» (Шмот 3:2). «А если она подобен двери (как дверь, вращающаяся на своей оси), сделаем из нее кедровую доску» (Шир аширим 8:9). Если евреи будут болтаться во все стороны, как дверь на ветру, если будут захвачены любым случайным потоком и поддадутся воздействию каждого ветерка, то станут деревяшкой, которую гонят по влажным, гнилым местам. Здесь нам дан совет, как поступать в тяжелые дни. Этот совет вечен: быть как стена в нашей вере и не сдаваться под напором окружения. Как это сделать в нашем особом положении? И на этот вопрос есть ответ: «Я — стена» это Тора, только Тора в состоянии закалить нас, чтобы мы стали крепче стали. Тысячелетия еврейской истории — верное свидетельство того, что только Тора хранила нас в нашем пути через огонь и воду. «Когда пойдешь через воду, Я буду с тобой… когда пойдешь сквозь огонь, не обожжешься, и пламя не спалит тебя» (Иешаяу43:2).

26. Та же мысль иными словами выражена в другом месте Шир аширим. «Скажи мне, тот, кого любит моя душа: где ты пасешь? Где ты располагаешь в полдень свое стадо?» {Шир аширим 1:7). Полдень — самое тяжелое для скота время дня. Жарко, нестерпимо жарко. Община Израиля спрашивает своего пастыря — Ашема, — где Ты будешь пасти Свое стадо, когда настанут самые тяжелые часы Изгнания? Стадо будет бесцельно слоняться, не разбирая дороги. Пастырь дает такой ответ: «Если ты не знаешь, куда идти, прекраснейшая из женщин, ступай по следам стада» (там же 1:8). Если вы увидите перед собой множество дорог и не будете знать, какую из них избрать, вот вам ориентир: ступайте по следам стада. Ищите на дорогах следы ваших отцов, и там, где вы их найдете, идите той дорогой. Новыми дорогами, по которым не ступала нога отцов, не ходите. На всех дорогах путников поджидает опасность, а на новых, неизведанных, опасность возрастает. Какой же дорогой шли наши отцы? Дорогой Торы! Вот точное направление, вот способ и средства для нашей самообороны.

Стратегия, которой наши отцы придерживались в галуте

27. Святой муж Хофец Хаим, благословенна память о праведнике, часто говорил: в жизни человека бывают моменты, когда он должен принять решение по некоему вопросу, а он не знает, как поступить. Бывает и так, что проблема жизненно важна для него, и он приходит в отчаяние от того, что не видит выхода. И вот в такой момент кто-то шепчет ему в ухо: ведь ты можешь спросить совета у Самого Ашема! Может ли такое быть! — изумляется человек. Но в действительности, — говорил Хофец Хаим, — такая возможность предоставлена каждому человеку. Есть у нас Тора, содержащая ответы на все вопросы. Нет ничего, на что нет намека в Торе. Решение, которое мы находим в Торе, и есть совет Ашема. Следует знать, что, помимо повелений и запретов, в Торе записаны также советы, причем советы проверенные. И так же как вечна сама Тора, так вечны и ее советы. Например, человек всегда должен делить свои деньги на три части: треть пусть хранится в земле, треть да будет вложена в дело и треть находится в его распоряжении в виде наличных денег. Ибо, если его дело прогорит, он сможет начать новое дело. Это проверенный совет. Тот, кто ему не следует, не нарушает никакой заповеди, однако отказывается от хорошего совета. И еще Хофец Хаим часто повторял: нужны ясные глаза, чтобы видеть написанное в Торе и где оно записано. Ибо в Торе написано все. И если в ней содержатся советы отдельным людям, то тем более есть в ней четкие пометки относительно жизни народа Израиля. И среди прочего Тора разъясняет, каким должно быть в галуте отношение евреев с другими народами. Если в этом вопросе не следуют совету Тору, подвергают весь Израиль серьезной опасности. До последних поколений евреи вели галутную политику в соответствии с советом Торы. Мудрецы Мишны, прежде чем отправиться в Рим ходатайствовать об отмене антиеврейских постановлений, учили раздел Торы об отношениях между Яаковом и Эсавом, что помогало им вырабатывать стратегию действий (Рамбан на Берешит 33:15). Наше поколение умалило честь Торы. К Торе обращаются лишь с вопросами относительно произнесения Кадиша. Вопросы же стратегические, касающиеся всего Израиля, изъяли из ведения Торы и передали профессиональным политикам и писателям, ставшим лидерами поколения. Из какого же источника они черпают свои политические концепции? Естественно, из своей «Торы»: «Будем как все народы». А Торой Ашема пренебрегают. По их мнению, так же как следует уподобляться гоям во всех сферах жизни, следует уподобиться им и в политике. Они не знают, а точнее, не желают признать истину, что если бы евреи всегда придерживались этой концепции «будем как все народы», то они, подобно многим могучим и многочисленным народам, исчезнувшим с лица земли, не оставили бы о себе никакого воспоминания.

Всякому мыслящему человеку ясно, что еврейская история движется по совершенно особому, уникальному пути, подобного которому нельзя найти ни у одного народа. Те, кто в еврейской политике пользуются общепринятыми концепциями, меряют фальшивыми мерками и взвешивают на неверных весах. Материю отпускают метрами, а молоко литрами. Наоборот поступают только сумасшедшие. Таковы наши новоявленные политики, измеряющие все подряд неподходящими мерками. Концепции, пригодные для народов, живущих на своей земле, совершенно не приемлемы для евреев. Разумная политика требует учета реалий. И насколько уникально наше положение среди народов, настолько должны быть уникальны наши политические концепции. Эти концепции записаны в Торе, которая все предвидела с самого начала и сообщила нам с самого начала. Тысячелетия доказали, до какой степени верны все идеи Торы. Каковы же они? «Тремя клятвами заклял Ашем Израиля: не бунтуйте против народов»…(Кетубот 111а) Евреи не должны быть революционерами. «Бойся Б-га, сын мой, и царя и с изменниками не общайся» (Мишлей 24:21). Предупредили нас: если будете соблюдать эти клятвы, — благо для вас, а если нет, — никто не взыщет вашу кровь, подобно крови оленя или дикого барана. «Я заклял вас оленями и полевыми ланями» (Шир аширим 2:7).

28. «Если ты видишь злодея, которому улыбается удача, не завидуй ему» (Брахот 7б), «Пойдем, Мой народ, войдем в Мои покои» (Иешаяу 26:20). В момент, когда ты видишь торжество нахальства, не стой перед ним, освободи для него место. Посмотри на Меня, ведь это Я предоставил ему возможность, как сказано: «Отвел назад Свою десницу» (Мидраш). Сказал раби Хия: если вы видите, что Эсав хочет спровоцировать вас, не восставайте против него, но спрячьтесь от него, пока не минует апогей его силы. Сказал раби Иеуда бар Шломо: обратился к Ашему Израиль: Владыка мира! Отец благословил его, что он будет жить мечом, и Ты согласился с ним. И Ты говоришь нам «прячьтесь». Куда же нам деваться? Ответил им Всевышний: если вы увидите, что он приближается к вам для зла, спасайтесь в Торе, как сказано: двиньтесь и повернитесь к северу. А «север»— не что иное, как Тора, ибо сказано: «С севера спасение праведным» (Дварим раба 1:19). Все эти высказывания говорят об одном: нельзя евреям вступать в открытый бой с их преследователями. Это правило соответствует положению евреев в галуте. Один мудрец сказал: хорошо воевать с неприятелем, если я сильнее его, а он порядочней меня. Но если он сильнее меня, а я порядочней его, разумней воздержаться от битвы. Различные Аманы, восстающие на нас, превосходят нас силой и много не добирают в честности. Выходит, нет никакого смысла тягаться с ними в открытом бою. Тора и молитва — вот оружие евреев. «Мы возопили к Ашему, Б-гу наших отцов, и Он услышал наш вопль» (Дварим 26:7). Нет у нас иной силы, кроме той, что в устах. И помогает нам вопль, направленный к небу. Но давайте не будем взывать к «цивилизованному миру» или к «содружеству наций».

29. «Для чего вам выказывать себя перед вашими братьями сынами Эсава и сынами Ишмаэля». В этих словах ясное предупреждение — не давать народам мира повода смотреть на нас и общаться с нами. Чем меньше народы будут обращать на нас внимание и заговаривать с нами, тем лучше будет для нас. Но в тот час, когда нам запрещают соблюдать заповеди Торы, мы должны быть тверды как гранит и не уступать даже в малом. Когда Нэвухаднэцар повелел поклониться идолу, Ханания, Мишаэль и Азария отказались подчиниться приказу и сказали ему: «Царь Нэвухаднэцар! Если сказано «царь», то зачем «Нэвухаднэцар»? Если «Нэвухаднэцар», зачем «царь»? Это значит, что сказали ему следующее: «Для налогов и царской службы ты — царь, и мы тебе подчиняемся. Но если ты хочешь заставить нас отказаться от нашей Торы, ты не царь, а просто Нэвухаднэцар и ничем не отличаешься от любой собаки» (Раши на Даниэль 3:16).

30. Вот вкратце указания Торы об отношениях с другими народами, и в соответствии с этими указаниями евреи вели себя во все века вплоть до последнего времени, когда появились в нашей среде «лидеры», отказывающиеся считаться с Торой и ее советами. Эти «лидеры» ведут еврейскую политику в направлении, противоположном истинному. С кем мы воюем сейчас? С самыми мощными в мире государствами. Стоит ли нам проклинать их, собирать конгрессы и стрелять по ним газетными статьями, думая этим посеять страх в их сердцах? Еврейские газеты пыжатся доказать, что ненавистники Израиля — люди некультурные и не-

демократичные. Читают мораль казаку: «Стыдись, господин казак!» На врагов Израиля вовсе не действуют подобные нотации, и они не собираются раскаиваться, тем не менее наши газеты не прекращают своей «ценной» деятельности и продолжают обращаться к дереву и камню. И действительно, нам есть что сказать, но только самим себе. Следует говорить о различных «из-мах», которых развелось видимо-невидимо, однако именно об этом не догадываются наши писатели. «Твои пророки (ораторы и писатели) пророчествовали тебе пустое и вздорное и не раскрывали твоих грехов, способных привести к раскаянию; вещали тебе о лживых идеалах и иллюзиях» {Эйха 2:14). Известно, что и в пророческую эпоху было немало лжепророков. И когда истинные пророки вопили: «Познай, Иерусалим, свои мерзости», лжепророки называли их «виновниками бед Израиля, возводящими напраслину на святой народ». Истинные пророки без колебания подвергали опасности свои жизни: «Свое тело я отдал во власть бьющих и свои щеки — терзающим» (Иешаяу 50:6). А лжепророки тогда же возлежали за столом нечестивой Иезевели. Истинные пророки стремились пробудить Израиль от спячки, в то время как лжепророки ставили перед собой прямо противоположную задачу: навеять Израилю сладкие сны. И понятно почему: значительно проще плыть по течению, чем против него. Сегодня нет у нас истинных пророков, а вот лжепророков, национальных и интернациональных, предостаточно. Евшие некогда за столом Иезевели кормятся сегодня от различных фондов. И так же как некогда народ Израиля заплатил страшную цену за то, что слушал лжепророков, так и сегодня он платит по подобному счету.

31. Распад нашего народа на различные еретические партии, начиная с реформаторов и кончая «почти харедимными» — величайшее из проклятий, свалившихся нам на голову. Нет единства, да оно и невозможно в армии, лишенной дисциплины. Нет признанных всеми авторитетов. В дни, когда Тора правила Израилем, народ подчинялся дисциплине и признавал верховность Торы. Сегодня мы заменили верность Торе верностью партиям. Вместо того чтобы прислушиваться к нашим мудрецам, мы внемлем партийным лидерам. Т.е. вместо того чтобы верить истин-

ным пророкам, мы верим пророкам лжи. Но ложь очень дорого нам стоит, и приходится платить по счетам сполна.

32. Резюме: все то время, пока наши лидеры блуждают в потемках, объявив войну Всевышнему, нет никаких шансов на улучшение положения. Напротив, оно ухудшается с каждым днем. Есть только один выход: заключить мир с нашим небесным Отцом, стражем Израиля. Лишь тогда Израиль добьется мира.

Национальная идея

33. Отцом современной еврейской национальной идеи считают редактора журнала Ашахар, жившего около шестидесяти лет назад. Всю свою жизнь этот человек с превеликой страстью боролся с Торой. Очевидно, он полагал, что Тора приказала долго жить, что следует найти ей замену, и в качестве таковой предложил национальную идею. В сущности, это изобретение не было оригинальным. В те дни бушевала война на Балканах, и все небольшие балканские народы, вооружившись национальной идеей, пытались избавиться от турецкого ига. И тогда возникла идея пересадить уже сформировавшийся росток на еврейскую почву.

34. Суть этой концепции такова: для того чтобы считаться евреем, необходимо лишь обладать национальным самосознанием. Ученики маэстро развили его учение, заявив, что и вероотступник может считаться евреем по национальности. Что же думает Тора по поводу концепций подобного рода? На эту тему есть конкретные четкие законы. В тридцати шести местах Тора предостерегает нас по поводу гера, которого следует нежить, как нежит отец своего единственного сына. Каково происхождение гера? Пусть он будет хоть из потомков Амана, все равно он считается гером. И, напротив, к сыну величайшего в Израиле мудреца, изменившему еврейской вере, относится принцип «опускают, но не подымают», он в наших глазах хуже собаки, на которую не распространяется заповедь «опускания». Мы должны знать, что в соответствии с нашими взглядами происхождение как таковое, помимо Торы, лишено всякой ценности, и что национальная идея есть не что иное, как новый идол. По проше-

ствии некоторого времени национальная идея родила отпрыска по имени «национально-религиозная идея». Это имя служит доказательством, что определение «религиозный» само по себе не достаточно и его следует дополнить определением «национальный». Как таковое оно является отрицанием одной из основ веры. Сказано: «Тора Ашема цельна» (Теилим 19:8); нет в ней никакой нехватки, и порока тоже в ней нет. Нас предупредили: «Не прибавляйте! Тот, кто прибавляет, на самом деле отнимает» (Санхедрин 29а). Если национальная идея — чистой воды идо-лослужение, то идея религиозно-национальная есть идолослуже-ние через соучастие. («Идолослужение через соучастие» — вид идолослужения, при котором человек верит в то, что в мире есть один правитель, но полагает, что этот правитель может передавать часть своих прерогатив своим творениям.) По правде говоря, уже в далеком прошлом пытались добавить к нашей Торе еще одну Тору. Рамбам в своих письмах пишет, что с того самого дня как была дана Тора, восстают, чтобы воевать с ней с помощью различных ухищрений. Сначала пробовали действовать с позиции силы. На это у нас есть обещание: «Никакое оружие с тобой не совладает» {Иешаяу 54:17). Затем против нас выступили златоусты с дискуссиями и подстрекательствами. И на это есть у нас обещание: «Всяк язык, что станет с тобой судиться, ты посрамишь» (там же). По прошествии некоторого времени придумали новый способ нас извести. «В Торе есть много хорошего, но следует кое-что к ней добавить».

Ухищрения, о которых напоминает Рамбам, приходили к нам извне, от других народов. В эпоху перед приходом Машиаха всеми этими уловками пользуются наши собственные отступники. И когда есть возможность, то не брезгают и силой. В стране красных безбожники из нашей среды преследуют кашерных евреев с невероятной жестокостью. В других местах за недостатком физической силы пользуются иными способами и топчут Тору статьями и речами. Третий метод борьбы — добавление своей «Торы» к нашей Торе — нашел свое воплощение в деятельности национально-религиозного крыла.

35. Эти последние внесли немало путаницы во мнения и понятия. До их появления было совершенно ясно, что евреем считается только тот, кто соблюдает Тору. Отрицающий Б-же-

ственность Торы приравнен к выкресту, и нет у него с нами никакой связи. Национально-религиозные утверждают нечто другое: хоть такой еврей отрицает основы Торы, он все же обладает национальным самосознанием, и поэтому он из наших. Алаха утверждает: «Того, кто лишен страха перед Небесами, запрещено назначать на ответственный еврейский пост» (Рамбам, Законы о царях 1:7). А эти люди объявляют отступников кашерными евреями, провозглашая их «лидерами Израиля».

36. Сказано: «Тигель для серебра, печь для золота, а человек — по своему восхвалению». Серебро проверяется тиглем, золото — плавильной печью, а человек? Как проверить, каково внутреннее содержание человека? Посмотрите, кого он хвалит. Если он всегда хвалит людей достойных, значит, и сам он хороший человек. Если же он хвалит нечестивцев, значит его место среди них. Послушав, кого восхваляют представители национально-религиозного лагеря, можно определить их внутреннее содержание. Ясно, что преданный Торе человек не станет любить ненавистников Торы. Почитающий Тору не станет чтить срамящих ее. «Нет, не напрасно воробей водится с вороном: оба они из одной компании. Воздающего почести нечестивцам поглотит огонь и погубит» (Рабейну Иона, Шаарей тшува).

37. Несмотря на то, что Тора предупреждает: «Запрещено присоединяться к нечестивцам даже для исполнения заповеди», эти люди говорят: «Нет, неверно! Именно присоединившись к нечестивцам, мы укажем им истинный путь». Померещилось им, что они мудрее и милостивее Торы. Тора предупреждает: «Не будь сверхсправедливым». «Сверх» означает более требуемой меры. Какова эта мера? Тора устанавливает и ее, и не следует человеку быть «справедливее» Торы. Рассказывают от имени ра-би Исраэля Салантера: бывает, что человек хочет сделать некое дело, зная, что оно противоречит мнению Торы. Человек убеждает себя, что это дело принесет большую духовную пользу, спасет еврейство. Чему это подобно? Гаон приводит такую притчу. Царь послал своего министра с государственным поручением к другому царю и так предостерег его: если министры той страны захотят заключить с тобой пари, не делай этого ни в коем случае. Царь несколько раз повторил свое предостережение — ни в коем случае! Министр прибыл в далекую страну и исполнил свою миссию. Когда он уже готовился к возвращению, министры той страны сказали ему: «Оказывается, господин министр горбат!» «Неправда, — ответил тот, — никогда не было у меня горба». «Поспорим — стояли на своем царедворцы, — на миллион серебром, есть ли у его превосходительства горб или нет?» Тут вспомнил министр предостережения своего государя. «Однако, — стал он размышлять, — исход пари не подлежит сомнению. Так отчего же мне не согласиться и не добавить столь внушительную сумму к царской казне?» И он заключил пари. Министра раздели, и все убедились в том, что никакого горба у него нет. Заплатили ему выигранные деньги, и счастливый и довольный вельможа отправился домой. По прибытии на родину он предстал перед царем и отчитался во всем, что с ним произошло. Сказал ему царь: «Когда я предупреждал тебя, знал я о чем и для чего это необходимо. Министры той страны заключили со мной пари на сумму, в сто раз большую, что им удастся раздеть моего министра догола. Ты выиграл миллион, а я из-за тебя лишился девяноста девяти миллионов».

Смысл притчи ясен. Если человек полагает, что, несмотря на предостережения Торы, некое запрещенное ею дело принесет большую пользу, ему следует сказать: эту пользу, о который ты говоришь, Тора провидела изначально. И если она запретила идти этим путем, это потому, что нет в нем никакой пользы, а есть лишь один ущерб. Тора, безусловно, предвидела, каким будет результат союза с нечестивцами. Вместо того чтобы обратить нечестивцев к истине, представители национально-религиозного лагеря стали верными учениками безбожников, которые направили весь их энтузиазм и силу на тайную и явную борьбу с миром Торы. Они говорят, что играют роль моста между религиозным и светским лагерями. Но обычно люди движутся по мосту в обоих направлениях. А мост национально-религиозный пропускает их только в одну сторону: по нему уходят и не возвращаются. Пророк Хаги говорит: «Если человек несет в поле своей одежды мясо святой жертвы и полой касается хлеба или похлебки… разве то, чего он коснулся, освятится? Коэны отвечали и сказали: нет! Тогда Хаги сказал: а если нечистый коснется всего этого, то осквернится ли? Коэны отвечали и сказали: осквернится! На это Хаги ответил и сказал: так и этот народ…» Смысл этих слов в том, что одно лишь прикосновение святыни не делает предмет святым, но нечистое касание оскверняет. Тора свидетельствует: «Благословен муж, не ходивший по совету нечестивцев», потому что, если пойдет, то в результате встанет (на путь грешников), а если встанет (на путь грешников), то в результате сядет (в компании шутов), а если сядет (в компании шутов) и т.д. Свидетельства Торы вечны и относятся ко всем эпохам и ко всем обстоятельствам. Тот, кто считает свою ситуацию исключительной, просто-напросто глуп и высокомерен, а прислушивающийся к советам Торы благословен.

Эрец Исраэль

38. Эрец Исраэль занимает в Торе важнейшее место. С ней связаны три раздела Талмуда: Зераим, Кодашим и Тоорот. Да и значительная часть остальных разделов тоже связана с Эрец Исраэль. Есть несколько трактатов в разделе Моэд. Йома, Шека-лим, Хагига, последняя часть Песахим, последние части Суккот, Таанит, в разделе Нашим: Назир, Сота; в разделе Незикин: Сан-хедрин, Макот, Орайот. Мы видим, что почти две трети Талмуда связаны с Эрец Исраэль. Такую же пропорцию мы находим и в Пятикнижии. Ясно, что Эрец Исраэль жизненно важна для народа Израиля, и, кроме того, поселение в Эрец Исраэль является самостоятельной заповедью. С другой стороны, уже два тысячелетия мы существуем вне Святой Земли, но, несмотря на тяжелые и горькие условия жизни, все-таки не пропали и не исчезли. Возникает вопрос: смогли бы мы выжить, если бы остались на две тысячи лет без Торы? Ответ ясен: без Торы Израиль не просуществует и ста лет. Перед нашим взором страшная картина большевистской России. Двадцать лет как начали бесчинствовать евсеки, выкорчевывая посредством жестоких истребительных декретов даже самую память о Торе, и уже и следа еврейства не осталось в этой стране. Лишь предыдущее поколение еще хранит остатки еврейства, молодежь же не имеет никакого представления о том, что значит быть евреем. И мы видим, что без Торы не в состоянии просуществовать и двадцати лет, в то время как без Эрец Исраэль мы продержались два тысяче-

летия. С чем это можно сравнить? Человеку для жизни необходимы воздух и пища. Что делать, если ему нахватает их обоих, и чем он должен обеспечить себя в первую очередь? Ясно, что без воздуха некому будет есть хлеб. Эрец Исраэль необходима еврейскому народу, но мы все еще не удостоились ее. И Тора необходима Израилю, и мы свидетели страшной картины ее угасания, потому что большая часть сегодняшней молодежи оторвана от нее. О чем же мы должны заботиться в первую очередь: о Торе или об Эрец Исраэль? Нам нужна Эрец Исраэль, но без Торы мы не сможем существовать как евреи. Поэтому следует в первую очередь беспокоиться об евреях, а уж во вторую — о земле для них. Что мы делаем сегодня? Нарушаем порядок! Кричим беспрерывно: «Цион! Цион!», вместо того чтобы кричать «Тора! Тора! Что же станет с ней?» Без Торы мы беспомощны, и наше положение безнадежно. С Торой — нет никого в мире сильнее нас, и это не преувеличение, а истина, которую подтверждает наша трехтысячелетняя история. Овладение Эрец Исраэль не зависит от нашего желания — «Если Ашем не построит дом, напрасно трудятся строители», — но в наших руках распространять знания Торы в массах. Это зависит от нас, и «помогают тому, кто пришел очиститься». Поселение в Эрец Исраэль — заповедь, но заселение Святой Земли отступниками, намеренно гневящими Б-га, — серьезный грех, а не заповедь. Это не строительство, а разрушение Земли. «Они вовсе не стражи города, а разрушители города» (Эйха раба). И такое разрушение тяжелее и опаснее любого опустошения, в которое народы мира ввергали Эрец Исраэль. Те разрушения служили искуплением для еврейского народа, но разрушение Земли руками евреев-отступников — тяжелейшее обвинение общине Израиля, которая снабжает безбожников миллионными средствами, а Торе оставляет гроши.

Основать еврейскую школу — несомненная мицва. И они основывают еврейские школы с одним «крохотным» изменением: вместо Торы там изучают безбожие. Но учителя строго следят за тем, чтобы оно изучалось строго на иврите. Так еврейская школа превращается в школу миссионерскую. Несомненная мицва — поставить во главе каждой еврейской общины рава, который будет указывать ей путь. И они приглашают «рабаним». Правда, те не большие специалисты в Шульхан арухе, но зато в совершенстве изучили современную национальную литературу. Таков результат исполнения «заповедей» без Торы. И эти заповеди соблюдаются с энтузиазмом и с особой преданностью. «Вот поднялись рано утром и предались разврату» (Шмот 32:6). Сказал раби Хия бар Аба: всякому разврату, который начинают с раннего утра, предаются с усердием и проворством (Иерусалимский Талмуд, Шекалим 1:1). Что же мы получим от новых «мицвот» и от новых Тор? Мы оставили Тору наших рабаним, наших святых учителей, и за это послали нам Небеса других «рэбе»: Амана и его приятелей, которые преподносят нам наисовременнейшие концепции. Они будут учить нас до тех пор, пока мы не изрыгнем разом и «культуру», и «просвещение». И тогда наступит мир Израилю.

Вот что говорил святой муж Хофец Хаим. Сказано: «Много болячек у нечестивца, но благоволение окружает того, кто уповает на Ашема» {Теилим 32:10). Если человек мается желудком, ему дают горькое лекарство, которое, однако, помогает. Придумали покрывать горькое лекарство сладкой оболочкой, и так глотают его, не ощущая при этом горечи. Так вот, болезни, посылаемые нечестивцу, служат горьким лекарством от его грехов. Но тому, кто уповает на Ашема, облекают лекарство в оболочку благоволения, и так он глотает его. Упование на Ашема избавляет его от ощущения горечи лекарств.

Стих «Вы стоите сегодня» (Дварим 29:9) Раши объясняет следующим образом: страдания ставят вас на ноги и обеспечивают ваше существование. Казалось бы, это объяснение подходит к стиху «Не увидит зла в Яакове», но там Раши говорит, что Ашем не вглядывается в зло, чинимое евреями. Как понять эти слова? Мудрецы говорят: «Пусть у того, кто говорит, что Всевышний уступчив (т.е. снисходителен к прегрешениям), перестанут функционировать внутренности». Вроде бы эти два высказывания противоречат друг другу? Но и то, и другое сущая правда. Всевышний действительно не собирается выискивать грехи Израиля, но и на Небесах существует порядок: «Каждый человек, совершающий грех, приобретает себе тем самым одного обвинителя» (Авот 4:13), и этот обвинитель не молчит. Он говорит и предъявляет доказательства. И отвести его с легкостью невозможно, ибо «Царь судом утверждает землю». И как на земле судья не вправе освободить обвиняемого, будь он самый закадычный его друг, если обвинитель предъявляет несомненные доказательства вины, так поступает и небесный суд в час, когда множатся обвинения против Израиля, не дай Б-г, и есть доказательства, ясные свидетельства его вины, которые нечем отвести. Как поступит Всевышний? С одной стороны, следует обратить внимание на требования обвинителей, с другой же стороны, существует обещание «Я, Ашем, не изменился, и вас, сыны Яакова, Я не погублю» (Малахи 3:6). И тогда Всевышний насылает на евреев Амана, который преследует их с яростью и неистовством. А из того, что евреи становятся преследуемыми, произрастает их спасение. Среди качеств Создателя есть и сочувствие к преследуемому, даже если праведник гонится за нечестивцем. Поэтому Б-г может ответить на все обвинения тем, что Израиль гоним и что следует стать на его сторону. И по мере того как усиливаются и ужесточаются преследования, растут наши шансы на спасение. Если сегодня наши страдания достигли таких огромных размеров, несомненно, Всевышний будет на нашей стороне. «Разве Я могу довести до родов и не дать родить? — сказал Ашем». Т.е. в самую тяжелую пору изгнания придет час родов. Ясно, что сегодня мы проходим через серьезнейший из переломов, и ясно также, что роды уже близки. Амэн.

А нашим преследователям скажем: «Не радуйся, мой враг. Как я упал, так и встану. Даже когда я сижу во тьме, Ашем светит мне. Гнев Ашема я снесу, ибо грешил против Него. Покуда Он не станет вести за меня битвы, вершить мои суды, покуда не выведет меня на свет, и я узрю Его праведность. Увидит это мой враг, и покроет его стыд, ибо он говорил мне: где же Ашем, твой Б-г? Мои глаза увидят, как он будет попран подобно простой глине… Народы увидят и устыдятся при всей своей силе, закроют рот рукою; их уши оглохнут… Будут лизать прах, как змеи, как пресмыкающиеся. Встревожатся в своих укреплениях перед Ашемом, нашим Б-гом, убоятся и устрашатся Тебя» (Миха 7:8-10, 16-17).

Рав Эльхонон Буним Вассерман

ПЕРЕД

ПРИХОДОМ

МАШИАХА

Рав Эльхонон Буним Вассерман — один из крупнейших еврейских мудрецов уходяшего XX века. Он родился в 1875 году, учился в знаменитых литовских ешивах, а затем и в колеле великого Хофец Хаима в Радине. По окончании Первой мировой войны перебрался в Польшу, где организовал ешиву в Барановичах. которую возглавлял до дня своей смерти в 1941 году.

Начало Второй мировой войны застало рава Вассермана в США. Лучше многих других понимая, чем грозит еврейскому народу эта война, он, тем не менее, отклонил настоятельное предложение остаться в Америке. «В такие дни я не могу оставить своих мальчиков», — заявил он и вернулся в растерзанную Польшу. Реб Эльхонон и его ешива были отправлены в ковенский Девятый форт, гае вскоре и погибли, освятив Имя Всевышнего.

Очерк «Перед приходом Машиаха», излагающий мнение Торы по политическим и социальным процессам современности. Был написан на идише в 1937 году и опубликован в начале 1939 года. Он был сразу же переведен на иврит, а впоследствии — и на многие другие языки.

ИЕРУСАЛИМ 1991

портреты

Составитель и редактор Меир
ХОВАВ

«АМАНА»

Перевел с иврита Оскар
МИНЦ

Редактор русского издания Пинхас
ГИЛЬ

Литературный редактор Рефаэль
ШАПИРО

«АМАНА»

Институт выпуска учебной литературы
Отдела литературы об еврействе на русском языке

Основан Отделением науки о
Торе

Министерства образования и
культуры

и Министерства
религии

Отдел культуры Всемирного
еврейского конгресса

Издано при
содействии

Мемориального фонда еврейской
культуры

Нью-Йорк

Подбирая материалы для этого
сборника, я хотел познакомить читателя с духовными колебаниями и поисками сынов
еврейского народа — интеллектуалов и ученых, пытавшихся понять, каким должен
быть образ жизни современных евреев. Вывод, к которому они пришли, — полностью
соблюдать все заповеди Торы. В сборнике представлены, в основном, люди,
соблюдавшие в молодости мицвот, ушедшие затем в так называемый
атеистический мир, на том или ином этапе жизни убедившиеся в ошибочности этого
пути и вернувшиеся к религии. Я старался, насколько это возможно, привести их
собственные свидетельства того, как и когда произошел переворот в их душах: был
ли то продолжительный процесс или внезапное прозрение, когда в один миг
открылась им истина.

Все те, о ком говорится в этом
сборнике, относятся к числу выдающихся людей — каждый в своей области — и в том
числе те, кто занимал центральные места в общественной жизни еврейского народа.
Эти люди не собирались основывать новые движения и устраивать революции в жизни
нации. Возвращаясь к соблюдению заповедей Торы, они делали это сугубо
индивидуально. Они не стали проповедниками-миссионерами своих идей. И поэтому
этот сборник предназначен для всех тех, кто ищет свой, индивидуальный путь в
жизни. Такому читателю хотели мы показать, что извечный путь еврейского народа
заключается не в обращении к новым дорогам, уводящим от Торы и мицвот, но
в продолжении древней традиции. Мы не ставили себе задачу на примере героев
этого сборника указать, как именно следует возвращаться к иудаизму. Единственной
нашей целью было побудить читателя к размышлению, помочь ему понять, что в сфере
духа нет раз и навсегда установленных канонов, что никогда не поздно
призадуматься над тем, правильно ли он живет.

В Израиле можно услышать разговоры
о движении за возврат к религии. Мы же хотим рассказать об отдельных людях,
чтобы дать читателю материал для размышления. Цель наша при этом — показать, что
в вопросах веры и образа жизни главным оказывается личное решение человека, а не
«мода», которая неизбежно приводит к поверхностности.

И еще. В нашу эпоху есть евреи,
которые, выражаясь языком Талмуда (трактат Шабат, 68б), являются «детьми,
которых взяли в плен язычники». То есть люди, которые не знают, что они евреи. А
если и знают об этом, то не знают, что такое иудаизм, что значит жить, как
подобает еврею. И виноваты в этом не только десятки лет коммунистического
режима. Это началось раньше: эмансипация, обрушившаяся на еврейский народ, и
движение «просвещения» — Гаскала[1],
охватившее значительные части народа. Многие члены национального организма
оторвались от иудаизма и еврейского образа жизни. Воинствующий атеизм,
завоевавший позиции и в строящейся Эрец-Исраэль, превратил множество евреев в
«детей, которых взяли в плен язычники».

И среди этих «похищенных детей»
есть такие, чья иссохшая душа жаждет вернуться к Б-гу. В своих исканиях они
вполне могут прийти к религиозности, но не к иудаизму. Ибо иудаизм — это Тора,
изучение Торы и соблюдение шестисот тринадцати ее заповедей. Те из них, кто
приходит к этому, истинному иудаизму, подобен блудному сыну, вернувшемуся домой.
И этот путь домой отнюдь не легок, он полон препятствий и соблазнов, но главное
— тот, кто встал на этот путь, должен много, очень много
учиться.

К категории баалей тшува я
считаю правильным относить людей, выросших в религиозной атмосфере,
изучавших в молодости Тору, но затем порвавших с религией и снова вернувшихся к
ней. Иными словами баалей тшува это те, кто знакомы с основами иудаизма,
по каким-либо причинам решили отвернуться от веры отцов, но в конце концов
поняли, что ошиблись, что пошли неверным путем, и вернулись в мир Торы и
мицвот.

Позволю себе привести такой
рассказ. Известному историку Цви Грецу, поклоннику Гаскалы, пришлось во время
работы над своей капитальной «Историей еврейского народа» часто обращаться к
еврейским религиозным книгам. Однажды он встретил исследователя Талмуда
Айзика-Гирша Вайса и спросил его, где тот находит нужные ему материалы. Вайс
ответил ему: «Я ищу и нахожу», и спросил в свой черед: «А Вы как находите?» «И я
ищу и нахожу» — ответил Грец. На это Вайс сказал ему следующее: «Разница между
нами заключается в том, что я ищу пропажу, а Вы — находку». Так и в нашем
случае: для многих иудаизм — это своего рода находка.

Я могу предположить, что
большинство читателей этого сборника не были знакомы с иудаизмом. Им предстоит
познакомиться с ним, изучать его, искать его.

Надеюсь, что те, кто прочтут этот
сборник о людях, отошедших от еврейской религии, но затем заново открывших ее,
почерпнут немало для себя полезного. Надеюсь, что читателю станет ясно, что
духовный путь мыслящего человека изобилует сомнениями и поисками. Читатель
увидит, что войти в мир иудаизма можно всегда, в любой день, и что ворота
открыты всегда.

Меир ХОВАВ

[1] Знак г введен для
обозначения еврейской буквы ה , произносимой примерно как украинское г
или английское h.

Йегуда ЭВЕН-ШМУЭЛЬ (Кофман) (1887 —
1976). Философ, писатель и педагог. Репатриировался в Эрец-Исраэль в 1926 г.
Редактор Большого англо-ивритского словаря, комментатор трудов великого
еврейского мыслителя р.Моше бен Маймона (Рамбама) и переводчик книги «Кузари» р.
Йегуды Галеви.

ЙЕГУДА ЭВЕН-ШМУЭЛЬ

Меир ХОВАВ

Как-то Йегуда Эвен-Шмуэль рассказал
автору этих строк о своей давней ночной прогулке по Нью-Йорку с известным
литературным критиком Реуве-ном Брайниным. Это было после Парижа, где
Эвен-Шмуэлю оперировали ногу, но ходьба уже не причиняла ему неудобств.
Эвен-Шмуэль проводил Брайнина до дому, затем Брайнин проводил Эвен-Шмуэля и так,
повторяя все тот же маршрут, спутники ходили по нью-йоркским улицам до
рассвета.

Во время ночной прогулки Брайнин
заметил, что освещенное чердачное окно в Берлине наводит на мысль, что там
рождается симфония бетховенской мощи, новый Гете пишет своего Фауста, или, может
быть, мать успокаивает проснувшегося в слезах ребенка. В Нью-Йорке поздний свет
может, конечно, означать всякое — в том числе и проявление материнской любви, но
гораздо вероятнее, что за окном просто играют в карты…

В Иерусалиме окно в одном из домов
по улице Керен-Каемет в квартале Рехавия часто светилось до трех, а то и до
четырех утра. Ночной прохожий, может быть, знал, а может, и нет, что лампа за
этим окном освещает рабочий стол старца — одного из мудрейших и ученейших людей
своего времени. Что в этот самый момент, может быть, рождаются новые строки его
комментария к трактату «Морэ невухим» Рамбама или беспощадно правится текст его
нового предисловия к книге «Кузари». Или, пытаясь сбросить усталость,
одолевающую тело и душу, старец вспоминает молодость, готовя к печати свои
воспоминания о Бялике и одном из идеологов социалистического сионизма Нахмане
Сыркине. Или беседует с гостем, местным или иностранным, ведь мало кто упустит
возможность посидеть до утра с рабби Йегудой Эвен-Шмуэлем.

Угас светильник его жизни. Уже не
согревает сердца свет, десятилетиями лучившийся из его
окна.

Жизнь Эвен-Шмуэля так богата
событиями и трудами, что плохо поддается изложению. Родился в 1887 году в
украинском городе Балта. Еще юношей отправился в Одессу, в йешиву р.Хаима
Черновица, более известного как «Молодой раввин». Убедившись, что здесь он не
получит ни глубоких познаний в Торе, ни действительно широкого образования,
вернулся домой и стал самостоятельно готовиться в университет. Потом он сдал
экзамены и уехал в Париж. В Париже проучился около двух лет, после чего
возвратился в Россию. Женился, занимался преподавательской деятельностью.
Эмигрировал в Канаду. Там завершил университетское образование, защитил в
колледже Дропси докторскую диссертацию на тему о р.Йом-Тове-Липмане Мильгаузене
— авторе трактата «Сефер ганицахон».

Был одним из основателей партии
«Поалей Цион» в Соединенных Штатах. Организовал семинар «Национал арбейтер
фарбанда» и руководил им. Сотрудничал в журналах «Гаторэн» и «Цукунфт». Быстро
снискал себе славу блестящего лектора, которого охотно приглашали во все концы
Северной Америки. В 1926 году по приглашению Х.-Н.Бялика приехал в Эрец-Исраэль,
чтобы редактировать Большой англо-ивритский словарь в издательстве «Двир». Сразу
же принял активное участие в культурной жизни страны, позднее возглавив отдел
культуры в Национальном комитете (Гаваад галеуми) — исполнительном органе
еврейского самоуправления подмандатной Эрец-Исраэль. Уделяя много внимания
общественной деятельности, продолжал научную работу: издал со своими
комментариями часть трактата «Морэ невухим», собрал толкования «Мидрашей геула».
Был первым редактором Ивритской энциклопедии.

В 1947 году сын Эвен-Шмуэля
Шмуэль-Ашер (Мули) стал жертвой несчастного случая во время учебных сборов в
Пальмахе.

Смерть сына была для Эвен-Шмуэля
страшным ударом, перевернувшим всю его жизнь. С этого момента он замкнулся в
своем доме, бросив все общественные дела. В затворничестве он прожил почти
тридцать лет. Все эти годы были наполнены изучением Торы и научной работой. Он
вернулся к религиозному образу жизни, строго соблюдая религиозные предписания и
заветы.

В те годы он подготовил новый
перевод с арабского на иврит книги «Кузари», за который в 1973 году был удостоен
Национальной премии Израиля. Вышел также новый том трактата «Морэ невухим» с его
комментариями. И этот труд получил высокую оценку — премию им. р. Кука,
учрежденную Тель-Авивским муниципалитетом. И хотя Эвен-Шмуэль говорил, что будь
у евреев монастыри, он ушел бы в монахи, ему по-прежнему нужны были люди — он
любил и ценил общество. Его дом в Иерусалиме стал местом, где встречались самые
выдающиеся умы. У него бывали раввины и ученые, писатели и общественные деятели.
Здесь собиралась и молодежь, которая в поисках учителя жизни открыла для себя
Йегуду Эвен-Шмуэля.

Как-то он рассказал мне о
разговоре, который был у него с одним из его друзей — раввином Клемесом, в
прошлом — раввином Москвы. В иерусалимской синагоге «Йешурун», где оба молились,
Эвен-Шмуэль творил молитву необычно долго, тогда как р.Клемес заканчивал свою
намного быстрее. На вопрос, чем объясняется эта краткость, р.Клемес ответил, что
текст молитвы он произносит слово в слово, однако расширять его, вкладывая в
слова сокровенный кабалистический смысл, не умеет. Оттого и кажется, что молитва
получается короткой. «Но ведь молиться надо за весь еврейский народ, в том числе
за евреев, которые сами не молятся», — сказал Эвен-Шмуэль. «Да, но молитва от
этого не меняется», — отпарировал р.Клемес. И в свою очередь поинтересовался,
почему у его собеседника она выходит такой долгой.

«Потому, — ответил р.Йегуда, — что
я включаю в молитву не только себя, но и всех сынов Израилевых. А кроме того
стремлюсь восполнить те года, что я жил без молитвы». — «В таком случае, —
заметил р.Клемес, — вам никогда не завершить свою
молитву…»

Я присутствовал при кончине
Эвен-Шмуэля. Выслушивая его последние распоряжения, которым предстояло
подытожить все его мирские дела, я вспомнил этот его разговор с р.Клемесом. Мне
кажется, что последние десятилетия долгой жизни Эвен-Шмуэля, наполненные
благословенным трудом, но и муками, и скорбью, прошли под знаком внутренней
потребности замкнуть, завершить весь круг его мнений и дел — всего, чем он жил,
от чего отошел и что продолжало наполнять глубоким смыслом его
существование.

Два события определили его жизнь:
одно — общественное, другое — личное. Попав в Париж, он с присущим ему пылом
увлекся идеями социализма и пацифизма. Он поклонялся Жану Жоресу, зачарованный
его речами. Жореса застрелили. Его убили сразу же после возвращения из Бельгии,
где он встречался с социалистами враждебных стран в надежде положить конец
войне.

До самых последних дней жизни
Эвен-Шмуэль не забыл убийства Жореса. Вера его в социализм не была поколеблена.
Я думаю, можно без преувеличения сказать, что он был одним из последних могикан
социализма в государстве Израиль. Одесса и Париж времен его молодости произвели
полный переворот в его взглядах. Склонность к сильной вере, заложенная в самой
его натуре, заставила его уверовать и в человека как такового. Эта вера стоила
ему потом многих разочарований.

Он верил в идеи, которые
исповедовал, в том числе в социализм с его программой исправить мир и создать
братство людей. У него на глазах и эта надежда разлетелась вдребезги: социалисты
начали стрелять друг в друга, превратились в отъявленных шовинистов. Тот, кого
он считал своим идеалом, — Жан Жорес — человек, соединявший в себе и идею, и
веру, и эстетику, — был убит.

Эвен-Шмуэль не отступился от
социализма, но в душе у него обозначилась первая трещина. Обманули люди — идея
не пошатнулась. И он без устали работал на благо «трудящейся Эрец-Исраэль» —
того самого рабочего сионистского движения, которое не вспомнило о нем и в час
его смерти: Эвен-Шмуэль верил, что в новом еврейском обществе в Эрец-Исраэль
идея сольется с человеком.

И тут на него обрушилась гибель
сына.

Мули пошел служить в Пальмах, когда
отец находился в Южной Африке, куда был направлен на работу Еврейским
национальным фондом (Керен каемет). Когда срок службы сына истек,
Эвен-Шмуэль попросил демобилизовать его, чтобы Мули мог продолжать учебу. «У нас
нет привилегий», — таким был ответ сотоварищей Эвен-Шмуэля по партийной идее.
Когда же сына, наконец, освободили и он собрался уехать в Иерусалим, ему
зачем-то предложили провести еще одну, последнюю тренировку по метанию ручной
гранаты. Гранаты, которая оборвала его жизнь.

С этого момента Эвен-Шмуэль
прекратил отношения со средой, идеи которой разделял. И опять-таки он изверился
не в идее, а в проводивших эту идею людях. И замкнулся в себе, погрузившись в
свой мир и свои книги.

К близким, отнятым у него смертью,
он относился так, словно они не умерли, — словно их существование продолжается —
только в некоем ином измерении. «Имя сына я произношу, не сопровождая его
словами зихроно ливраха (благословенна память его) — для меня он все еще
тут», — сказал Эвен-Шмуэль, когда я заговорил с ним о покойном Мули. А по поводу
пасхального сэдера, который в силу ряда обстоятельств был вынужден
справлять в одиночестве, заметил: «Вы напрасно из-за этого расстраиваетесь, я
был в превосходном обществе», — он обвел рукой фолианты и многочисленные издания
«Гагады». И стал излагать философские идеи, которые пришли к нему в ночь
одинокого сэдера.

Памяти сына и его невесты Зогары
Левятовой, через полтора года после смерти Мули погибшей в авиационной
катастрофе на Войне за независимость, Эвен-Шмуэль посвятил замечательные книги
воспоминаний. Он издал и мемуары своего отца р. Шмуэля
Кофмана.

Среди постоянных посетителей его
дома были друг Эвен-Шмуэля журналист Йегошуа Редлер-Фельдман, писавший под
псевдонимом раби Биньямин, и раввин Хаим-Йегошуа Косовский, составитель
конкорданции к Мишне и Талмуду. Часто бывали у него и президенты Израиля — Ицхак
Бен-Цви и Залман Шазар. Шазар в посвящении к книге «Ор ишим» назвал Эвен-Шмуэля
другом и духовным наставником. Эвен-Шмуэль был дружен и с писателем Элиэзером
Штейнманом. Но особенно дорожил он близостью к Бялику.

О Бялике он рассказывал мне много.
Приведу лишь одну такую историю, которая интересна еще и тем, что к ней
причастен другой близкий приятель Эвен-Шмуэля и тоже поэт — Хаим Граде.
Последний высоко ценил Эвен-Шмуэля, часто бывал у него и оживленно с ним
переписывался.

Однажды Граде пришел к нему в
рабочий час, и все мы из кабинета перешли в гостиную. Налили по рюмке — и
потекла беседа. С одной стороны — гость с его вулканическим темпераментом, с
другой — хозяин с его тихой и мудрой кротостью старого человека. Переходя от
темы к теме, дошли до Бялика. Тут Эвен-Шмуэль и рассказал эту
историю.

Как-то Эвен-Шмуэль и Бялик
несколько часов гуляли ночью по берегу моря в Тель-Авиве. Говорили о том, о сем,
пока разговор не коснулся Моше Мендельсона. Тут Бялик вдруг остановился у
фонарного столба и в сердцах стукнул по нему кулаком: «Библию дал нам этот
горбатый? Библии у нас не было? Подарил бы нам эстетику — сэкономил бы
полтораста лет!»

Услышав это, Граде вскочил со стула
и тоже грохнул по стене так, что я думал, дом обвалится. «Я тут ходил от
человека к человеку, — завопил он, — пытаясь понять, каким был Бялик. Вы мне его
подарили!»

Когда появился первый том «Морэ
невухим» с комментариями Эвен-Шмуэля, автор сделал нечто весьма для него
характерное: положил эту книгу к надгробию Бялика. По-моему, при жизни поэта он
обещал это сделать…

Часто рассказывал Эвен-Шмуэль и о
Нахмане Сыркине. Однажды в Нью-Йорке, когда Эвен-Шмуэль работал в публичной
библиотеке, к нему подошел Сыркин и попросил на минутку выйти из зала.
Эвен-Шмуэль, понятно, решил, что у Сыркина к нему очень важное дело, коль скоро
тот попросил срочно отложить работу. Каково же было его изумление, когда в
коридоре Сыркин его спросил:

— Какую книгу вы считаете самой
значительной из всего, что написано за последнее столетие?

Эвен-Шмуэль думал, что собеседник
имеет в виду «Капитал» Маркса, работы историка Греца или что-нибудь еще в этом
роде. Но Сыркин снова его огорошил, объяснив:

— Разумеется, это книга
Шимшона-Рефаэля Гирша «Девятнадцать писем». Эвен-Шмуэль рассказывал и о кончине
Сыркина. Перед смертью Сыркин позвал раввина и вместе с ним прочел покаянную
молитву. Последним из друзей расстался с ним Эвен-Шмуэль. В день смерти самого
Эвен-Шмуэля, вернувшись из его дома, я заглянул в свою записную книжку и
обнаружил, что в описании его последних часов невольно повторил рассказ
Эвен-Шмуэля о смерти Сыркина.

Эвен-Шмуэль вспоминал, что Сыркин,
чувствуя приближение конца, потребовал, чтобы врач сказал, сколько ему осталось
жить. Врач стал его успокаивать, пытался сменить тему. «Доктор, — сказал Сыркин,
— вы говорите не просто с больным, вы говорите с Сыркиным. Скажите мне
правду.» Узнав, что остались считанные дни, Сыркин пригласил друзей,
чтобы попрощаться, и при этом имел вид человека, которому предстоит переезд с
квартиры на квартиру.

Так, буквально так, было и с
Эвен-Шмуэлем. Он послал за мною, приветливо поздоровался, слегка приподнявшись
на подушках, и с характерной для него торжественностью стал диктовать список
различных дел, которые следовало привести в порядок.

Я был потрясен, когда понял, что
его обычная, несколько церемонная манера не есть что-то внешнее, воспитанное им
в себе, а свойство натуры. Даже глубокий обморок, от которого он едва
очнулся, ничего не изменил. Мысль его была ясной, слова — четкими, выстроенными
в безукоризненно точные строфы.

Начал он с шутки: «Ну, рассказывали
вам про то, какие великие чудеса я тут творю?» Покончив с делами, он стал
жаловаться на врачей. Треть жизни прожил он поборником вегетарианства.
Вегетарианства особого, суровейшего толка, которое исключает не только
употребление пищи животной, но даже растительную и молочную пищу дозволяет есть
исключительно в сыром виде. Теперь его кормили лекарствами, прием которых
противоречил его принципам. По этому поводу он процитировал Рамбама и, явно имея
в виду врачей, заметил — перейдя с иврита на идиш, — что Рамбам тоже кое-что
понимал в медицине. Затем он посоветовал мне читать толкования р. Яакова Эмдена,
попросил передать приветы родственникам и закончил: «Теперь я могу лечь. Пойдите
в другую комнату и подождите Шрагая».

Шломо-Залман Шрагай (один из вождей
религиозного течения в сионизме) скоро пришел. Однако к тому времени больной
снова впал в беспамятство. Постепенно собрались друзья. У них возникли
сомнения относительно связанных с этим часом религиозных предписаний.
Поэтому я послал за нашим общим с Эвен-Шмуэлем другом — раввином Йегудой
Амиталем, главою йешивы «Гар-Эцион».

Позже все мы в глубоком молчании
собрались у постели больного, и Эвен-Шмуэль говорил о религии, развивал идеи
сурового вегетарианства — все это напоминало привычную для дома р. Йегуды
Эвен-Шмуэля сцену в его гостиной. Не хватало лишь рюмок и традиционного
пожелания лехаим.

Расстались мы с ним в полной
уверенности, что и на этот раз он преодолеет свой недуг. Кстати, на прощанье
этот убежденный пацифист не позабыл «всыпать» р. Амиталю за его «выдумку» —
йешивот гесдэр, где, как неодобрительно заметил Эвен-Шмуэль, молодых
людей, желающих всю свою жизнь посвятить изучению Торы, обучают
«пальбе».

После тяжелой ночи он снова пришел
в себя и обратился к присутствующим с речью, пересыпанной цитатами из Торы и
религиозных книг. И так он скончался.

В свой последний день, решив, что
доставляет окружающим слишком много хлопот и их страшит приближающаяся развязка,
он сказал на идиш: «Я не из пугливых». И перешагнул из мира в мир, как человек,
переехавший с одной квартиры на другую. Ушел к родным и близким, с которыми
столько лет жил в стенах своего одиночества.

О МУЛИ И ЕГО РЕЛИГИОЗНОМ
ВОСПИТАНИИ

Йегуда
ЭВЕН-ШМУЭЛЬ

На второй год детского сада (1932
год) Мули освоил первые представления о мире религии и истории своего
народа.

Он очень любил синагогу «Меа
шеарим», куда я брал его с собой по субботам и праздникам. Очень любил
религиозные предписания, принятые в нашем домашнем укладе. Во время зажигания
субботних свечей он пускался в веселый пляс; выстраивал нас в «большой хоровод»,
с огромным увлечением распевая с нами Баа шабат — баа менуха («Пришла
суббота — пришел отдых»), а затем с песней и весельем вертелся с сестрой в
«малом хороводе». Люди, которым случалось бывать у нас в этот час, — в их числе
И.- X. Равницкий с сыном Элиягу, — не
могли отвести глаз от этой замечательной картины.

В том году мы, все трое — я, его
мать и сестра — были поражены глубоким впечатлением, которое произвел на него
обряд зажигания первой ханукальной свечи. Был в этом первозданный религиозный
энтузиазм в самом чистом и лучшем виде.

Имя Бога всегда присутствовало в
его чувствах и мыслях. Не раз мы пробовали объяснить себе смысл одного его
замечания: «Меня Бог сделал еще до того, как Он сделал тебя и маму, — сказал
однажды Мули, — меня Он сделал сначала». Мне подумалось, что в него переселена
душа раби Нахмана из Брацлава.

В ту же пору в нем обнаружились и
первые ростки ощущения своей принадлежности к еврейскому народу. «У папы есть
книги на иврите, английском и греческом», — как-то сказал он своей сестре. На ее
вопрос, что это за греческий язык, он ответил: «Язык греков, которые разрушили
наш Храм».

Уже тогда он любил сидеть и
слушать, как я занимаюсь с его сестрой недельной главой Торы. То, что уловил, он
потом пересказывал маме.

(1932 г.)

Когда он закончил первый класс, мы
с женой решили перевести его в ремесленное училище «Бейт хинух леялдей
гаовдим». Рассуждали мы так: мальчик очень развит — одни лишь школьные
занятия скоро ему наскучат. Будет только полезно, если часть своего времени он
посвятит труду и ремеслу

и будет жить в среде своих
сверстников. Для его религиозного воспитания, считали мы, достаточно влияния
нашего домашнего, традиционного, уклада; с другой стороны, наш дом не настолько
ортодоксален, чтобы отправить его в школу религиозного движения «Мизрахи». Что
касается нерелигиозных школ, то в те годы они вопреки собственному желанию и
направлению своей пропаганды, поставляли немалую часть своих питомцев правым
молодежным организациям, которые стали возникать в то время. Мы боялись, как бы
и наш сын не попал под их влияние, которое мы считали дурным. Скажу снова, что
воспитание в духе общественных идеалов было для меня подлинно еврейским
воспитанием. По-моему, нерелигиозным школам следовало бы перенять идеи, на
которых строилось училище «Бейт хинух», и положить их в основу воспитания всех
еврейских детей. Мы стремились, чтобы наш ребенок рос среди детей из бедных и
трудовых семей. Кроме того, нам хотелось поместить нашего маленького горожанина
в полудеревенскую местность, чтобы приблизить его к природе и обогатить его
восприятие мира.

(1934 г.)

Естественно, мы стали советоваться
по поводу того, где ему лучше продолжать учебу. Впервые мне не удалось настоять
на своем: я очень хотел отправить его в йешиву на несколько лет — на два
года по крайней мере. Его мать, однако, не была к этому расположена. Может быть,
в конце концов она и согласилась бы со мной, но тут сам он решительно
воспротивился: нет! Он хочет учиться в районе Бейт-Гакэрем — в очень популярной
у его сверстников тамошней средней школе.

Принуждать я его не хотел,
переубедить — не смог. Пришлось таким образом обратиться к д-ру Акиве (Эрнсту)
Симону, который заведовал этой школой. Он принял сына с распростертыми
объятиями. Прочитав несколько его сочинений, он освободил Мули от экзаменов и
предложил предоставить ему школьную стипендию.

На себя я взял завершение
талмудического образования Мули. Он, со своей стороны, захотел ежедневно брать у
меня уроки во время летних каникул. Мы учили с ним Талмуд (весь трактат
Бава-Кама с комментариями Тосафот и целые главы трактата Брахот), прошли трактат
«Авот дераби Натан». По субботам читали недельные главы Торы с комментариями
Раши и Ибн-Эзры, не забывая и о других книгах Танаха.

(1940г.)

Занятия шли нормально. По субботам
— недельная глава Торы и толкования великих комментаторов. Как и прежде, изучали
Талмуд с Тосафот. Он самостоятельно изучал ежедневно по листу Талмуда с
комментариями Раши и Тосафот. Мы продолжали заниматься и мидрашистской
литературой. Я ввел его в новые сферы учения, ознакомил с сущностью масоры —
традиционных указаний, как именно следует читать и понимать священные
тексты. Заглядывали мы и в произведения Гаонов; читали отдельные главы книги
«Зогар», подробно останавливались на сложных проблемах трактата «Морэ
невухим».

Все это время в нем не ослабевала
привязанность к еврейским традициям. По субботам он с большой охотой ходил в
синагогу, молился, слушал Тору, внимал комментариям к Торе и молитве. Стоило
обратить его внимание на какую-нибудь тонкость в Ибн-Эзре, и он с увлечением
погружался в толкование, выискивая интересные повороты мысли и делясь со мной
своими находками. Из молитвенника, составленного в XIX в. Зелигманом-Ицхаком Бэром, он
без устали черпал остроумные комментарии и всякого рода грамматические
новшества. Мули усваивал их сразу и делился с другими. В сборниках молитв на
праздники (махзор} Редльгайма он изучал предисловия Б.-З.Гай-денгайма и
его объяснения самых труднодоступных текстов. Не было такой строфы духовного
гимна, которую Мули не осилил бы и не постарался уяснить себе до конца. Порой он
пополнял чужие объяснения собственным толкованием и делал очень меткие
замечания, проливая свет на запутанную проблему.

Однажды его с группой товарищей
пригласили на радиопередачу, которая должна была состояться после полудня в день
праздника. В проходной дежурный попросил их расписаться в журнале пропуска (это
было в эпоху британского мандата, когда из-за бесчинств арабов меры
предосторожности соблюдались неукоснительно). Кто-то из пришедших успел
расписаться. Но когда очередь дошла до Мули, он заявил дежурному: «В праздник не
пишу!» Дежурный настаивал, ссылаясь на распоряжение властей. Тогда Мули сказал,
что не примет участия в передаче, повернулся и ушел. Дежурный кинулся за ним,
вернул и разрешил не расписываться. Примеру Мули последовали и другие участники
передачи.

(1942 г.)

ИЗ ПИСЕМ Й.
ЭВЕН-ШМУЭЛЯ

С Божьей помощью, ночь на пятницу,
шестой день месяца тамуз, год 5703 от сотворения мира. Кейптаун, Южная
Африка.

…Между прочим, моя «набожность»
оказалась здесь камнем преткновения: еврея, который не ездит в субботу, считают
отшельником… На еврея, который не употребляет в пищу трефного, смотрят уже как
на упрямца… А кто по субботам ходит молиться, тот и вовсе чудак: по субботам
(главным образом, вечером в пятницу) все едут в кинематограф (обычай, можно
сказать, священный, вроде обыкновения на исходе субботы играть в карты)… Я,
разумеется, прочитал им мораль; забыл, по-видимому, наставления блаженной памяти
мудрецов наших: «Насколько должно произносить слова, которым внимают, настолько
не следует говорить слово, которое не слушают»… Однако, может быть, есть повод
и для надежды: в результате моих бесед культурная жизнь здесь несколько
оживилась. Поживем — увидим.

(1943 г.)

С Божьей помощью, ночь на двадцать
третий день месяца менахем-ав, год 5703 от сотворения мира. Йоханнесбург, Южная
Африка.

Местные газеты подхватили фразу,
сказанную мною на одной из лекций: «Вы — добрые сионисты, но отнюдь не добрые
евреи.» В самом деле, надо признать, что, если б не сионизм, еврейство здесь
изничтожилось бы само собой при таком образе жизни — без Торы, без ивритской
книги в доме, без субботы и праздников, без еврейских традиций — короче, всего
того уклада, что в большей мере сохранил нас, чем мы сохранили его. Может быть,
теперь в жизни местной общины что-то да изменится. Поживем —
увидим.

(1943 г.)

ЗОГАРА В ДОМЕ
ЭВЕН-ШМУЭЛЕЙ

Ярким событием в жизни Зогары было
празднование в нашем доме субботы: кидуш, субботние песнопения, беседы на
религиозные темы и — на исходе субботы — гавдала. Зогару пленили
традиционные обычаи и их смысл, о котором мы с сыном ей рассказывали. Из ее
записок мне теперь известно, что привязанность к субботнему дню была сильна в
ней с детства и укрепилась в юности: она всегда тепло вспоминала субботу в
кибуце, а потом в молодежном движении. Но особенно она дорожила субботним днем в
кругу семьи: этот день был целиком отдан духовным
запросам.

КЕМ БЫЛ РАМБАМ ДЛЯ ЕВРЕЙСКОГО
НАРОДА

(Из предисловия Эвен-Шмуэля к книге
«Морэ гевухим»)

…Но особенно глубоким и
поразительным было влияние Рамбама и его книги «Морэ невухим» в новое время. Тем
более поразительным, что речь шла о Поколении, отмеченном печатью заблуждений,
метаний и раскаяния. В пору ухода евреев из-под сени религии и традиций в
объятия западноевропейского просвещения, при Мендельсоне и его последователях,
во времена борьбы вокруг проблемы эмансипации фигура «наставника заблудших»
высилась подобно знамени на вершине одинокой горы, не позволяя бегущим от своего
народа — лучшим среди них! — перейти последнюю черту. «Обратитесь ко мне и
спасайтесь!» — взывал глас «наставника». И многие вняли этому призыву, вернулись
и отдали лучшие силы главным вопросам: «Кто мы? Что наша жизнь? В чем наша
заслуга?»

МНОГИЕ ВНЯЛИ ЗОВУ И ВЕРНУЛИСЬ К
ВЕРЕ

Меир
ХОВАВ

Йегуда Эвен-Шмуэль не сформулировал
свое кредо на бумаге. Приведенные нами отрывки рисуют картину дома, живущего
еврейским традиционным укладом. Однако от этого до полного соблюдения
религиозных заветов — дорога еще далека: писать в праздник — нельзя, но
участвовать в радиопередаче — можно…

Возвращение Йегуды Эвен-Шмуэля к
традиционному иудаизму было процессом длительным. Решающую роль в нем, по словам
самого Эвен-Шмуэля, сыграл Рамбам. Эвен-Шмуэль посвятил свою жизнь переводу и
объяснению философской книги Рамбама «Морэ невухим». Однако Рамбаму же
принадлежит и многотомный труд, кодифицирующий еврейское религиозное право
(галаха) — «Яд гахазака». Но можно ли разграничить эти два творения:
принять «Морэ невухим», не принимая того, к чему обязывает «Яд
гахазака»?

Дочь Эвен-Шмуэля Брурия описала мне
трансформацию уклада в доме отца; в возвращении отца к религии она тоже видит
процесс, а не единовременное, как полагают многие, событие — результат
откровения, якобы посетившего Эвен-Шмуэля после гибели его
сына.

По сути, процесс этот начался со
смертью жены. В письмах того времени перед датой стоит аббревиатура слов
беэзрат Гашем — «с Божьей помощью» — обычная фраза, которой религиозные
евреи начинают письмо. Тогда же Эвен-Шмуэль стал регулярно ходить в синагогу с
сыном. Когда же сын погиб, обращение отца к религии стало окончательным. Поиски
пути завершились принятием воли Господа, подчинением законам
религии.

Агарон-Аврагам КАБАК (1880-1944).
Писатель-романист, уроженец Польши. Репатриировался в Эрец-Исраэлъ в 1927 году.
Обогатил ивритский роман, введя в него современные методы изображения. Автор
романов «Даниэль Шифранов», «Одинокая», «Победа», «Шломо Молхо», «Узкой тропою»,
«В пустом пространстве».

Преподавал литературу в Еврейской
гимназии в Иерусалиме. Перевел на иврит многие произведения французских и
русских писателей. Под старость в его мировоззрении произошел перелом — он
обратился к религии и строгому соблюдению религиозных заповедей.

Раби БИНЬЯМИН (Йегошуа
Редлер-Фельдман)

А.-А. КАБАК

В полдень своей жизни он выстроил
дом в иерусалимском районе Бейт-Гакэрем: несколько комнат — для семьи, для книг,
писательской работы. Дом без излишеств, но в самом центре района, на его главной
улице. Нельзя пройти — и не заметить. Не то, что у другого местного
интеллигента, учителя и философа, поселившегося в стороне, да еще на самой
вершине холма, куда и вскарабкаться непросто. Или у другого местного учителя и
журналиста, чье жилье отгорожено от улицы подъемом и спуском. Дом Кабака стоял у
всех на виду, придвинутый к самой ограде. Вы еще не отворили калитку, а уже
слышали доносившийся из комнат гулкий голос хозяина.

Без всяких усилий со стороны
владельца дом на главной улице становится центром — местом паломничества всех,
кто наделен ищущей мыслью и талантом. В этот дом приходят иерусалимцы,
тель-авивцы, гости из-за границы. Хозяин дома не только писатель. Он занят и
иной, внешне никак не выражаемой, но очень важной работой. Погружаясь мыслью в
сферы глубоко духовные, он ищет ответа на вопросы мировой совести и совести
личной. При этом в нем происходят метаморфозы и перевоплощения, хотя, на взгляд
постороннего, он тот же, что вчера и позавчера: постоянен, как геометрическая
прямая, проходящая сквозь пространство и время. Никаких неожиданностей и
сюрпризов. Кажется, не меняется даже выражение лица, в голосе — те же ноты. Но
перемены происходят. Убеждения прежних лет тускнеют, осторожно пробиваются
ростки нового.

Об этом никто не говорит. Однако
друзья уже чувствуют, и даже посторонние начинают догадываться. Хорошо это или
плохо, но хозяин и его дом привлекают всех. Здесь спорят, отстаивают свои
взгляды, критикуют, вспоминают прожитое, мечтают о будущем. Именно здесь автор
этих строк впервые услыхал слово мознаим — «весы» как название будущего
литературного журнала. Гостя, — кто бы он ни был — ждет здесь радушный
прием.

Немного позднее, когда жизнь А.-А.
Кабака прошла полдень на пути, что лежит между морем прошлого и пустыней
будущего, он написал роман «Между морем и пустыней». Это единственная его книга,
где он обращается к читателям непосредственно. Роману предпослано несколько
вступительных строк. Раздумья над пройденным и взгляд в
будущее.

«В этой книге автор прибыл на ту
конечную станцию, куда отправился лет тридцать назад… У автора была одна цель:
сложить с себя гнет накопленных впечатлений и переживаний, избавиться от
потаенных мыслей и самых разных проблем, терзавших его в свое время и
требовавших воплощения в литературных образах… Читатели мои! Когда мы с вами
выходили в путь-дорогу, сердца наши были молоды и волосы черны… Годы пропахали
на наших лицах свои борозды и покрыли снегом наши головы. Но прибавили ли они
нам мудрости?»

И вдруг, посреди этих размышлений,
писатель останавливается, чтобы порекомендовать своим читателям книги других
авторов. Книги, которые попались ему в то время и произвели на него очень
сильное впечатление. Он поет хвалу сочинению «Диврей гапоалот», его «скромным,
дорогим страницам, бережно прячущим свое величие и святость», «героическому
эпосу», в котором всякая страждущая душа обретает веру и утешение. Затем он
называет «Еврейскую семейную хронику» д-ра Герцберга в переводе автора этих
строк, которая «и сейчас найдет живой отклик в душе каждого, кого волнуют
вопросы веры и нравственности в мире вообще и в нашем обществе в
особенности».

Посреди обзора своей жизни и своей
книги А.-А. Кабак обращается к двум книгам, написанным другими. Весьма
интересное обстоятельство!

Бывает встреча с книгами, и бывают
встречи с живыми людьми.

Недалеко от дома А. — А. Кабака,
наискосок от него, живет человек, которого зовут раби Элиэзер Иланаэ (Шейнбойм)
: знаток Торы, знаток жизни, психолог и философ. Скромное жилище, образ жизни
скромнейший. Над немногочисленными своими сочинениями работает медленно и
терпеливо, будто отмеряет сокровища. И при этом бережет каждую минуту, ибо дни
его сочтены.

Однажды в Бейт-Гакэреме возник
спор: можно ли в этом районе публично нарушать святость субботнего отдыха? В
уставе Бейт-Гакэрема указаний на этот счет нет. Значит, надо созывать общее
собрание. Обе стороны готовятся, запасают оружие — интеллектуальное, конечно, не
огнестрельное. А.- А. Кабак тогда принадлежал к тем, кто держался левых
взглядов.

На собрании, однако, дело принимает
неожиданный оборот — прямо-таки небывалый у евреев. Первым берет слово
престарелый Элиэзер Иланаэ. Он говорит просто и коротко. Вся его речь занимает
пятнадцать минут. Никаких цитат и ссылок, только здравый смысл. Но конструкция
доводов, которую он за эти пятнадцать минут выстраивает, настолько убедительна и
неопровержима, что стороны отказываются от прений и единогласно принимают
предложение записать в уставе Бейт-Гакэрема требование воздержаться от
публичного нарушения субботнего покоя.

Не эта ли речь задела душевные
струны А. — А. Кабака?

И жил еще один человек в
Бейт-Гакэреме — на окраине, на солидном расстоянии и от дома писателя, и от его
взглядов. Как же был поражен этот человек, получив роман «Между морем и
пустыней» с дарственной надписью автора «Спасибо Провидению, пославшему мне Вас,
ибо Вы в числе людей, благодаря которым…» и т.д. Так бывает у писателей: в
строках посвящения они вдруг открывают то, что долго вынашивали в
душе.

Блаженной памяти р. Агарон-Аврагам
Кабак не явился на свет воплощенным совершенством, но принадлежал к тем, кто
способен к изменению и развитию. Он ощущал на себе как бы некий высочайший
взгляд — словно за каждым его движением наблюдает неисповедимое Провидение:
сковывает, освобождает, двигает то вправо, то влево, назад и вперед. Все это —
во имя скрытых от его глаз и недоступных его разуму целей. Когда задумаешься о
жизни, которую он вел, об убеждениях, которые он исповедовал, возникает
ощущение, что так именно оно и было.

Его жизнь завершилась двумя
событиями настолько яркими и символическими, что уже одно это невольно
приковывает внимание. За день до его смерти весьма далекое научное учреждение —
Институт иудаизма в Нью-Йорке — решил присвоить «раби Агарону-Аврагаму — сыну
раввина Калмана-Калони-муса Кабака… могучему романисту, провозвестнику
национального возрождения Израиля… который в любви и смирении запечатлел муки
Избавления и мессианские чаяния еврейского народа, наполнив пустое пространство
святостью и верой», — степень почетного доктора наук в области еврейской
литературы.

Краткая биография А. — А. Кабака,
приведенная в посвященной его памяти брошюре «Бицарон» («Крепость»), кончается
следующими словами: «После его смерти нашлись добрые люди, которые помогли
выпустить полное собрание его сочинений в издательстве «Ам овед». Нашлись
переводчики и издатели и для того, чтобы выпустить его романы «Шломо Молхо» и
«Узкой тропою» в переводе на английский: и все это почему-то лишь после того,
как его не стало».

Два, казалось бы, случайных
события. Но и те редкие минуты, когда он слегка приоткрывал ширму, защищавшую
его жизнь от нескромных глаз, позволяют обнаруживать целый ряд подобных же
случаев. А это значит, что случаи выстраиваются в некую закономерность,
подчиненную определенной воле и заранее заданному
намерению.

Всю жизнь он провел в тревоге, в
постоянной настороженности и напряжении и — вместе с тем — в твердом намерении
продолжать свое дело, не сдаваясь и не сворачивая в сторону. Если бы благодетели
обнаружились раньше, он освободился бы от напряжения и тревоги и мог бы целиком
посвятить себя своему делу, не отвлекаясь и не тратя силы на посторонние
занятия.

Правда, бывали моменты, когда,
казалось, он вот-вот обретет надежное пристанище. Однако в последнюю минуту
что-то мешало, и все расстарива-лось. Впрочем, случалось и обратное: буквально в
последнюю минуту приходило спасение в ситуации, которая казалась безвыходной…
Будто он все время находился на чаше весов, во власти незримой руки, управляющей
его жизнью. В конце концов он это осознал и принял — как настоящий
философ.

Так это было с ним в сфере внешней,
материальной. Что же касается сферы внутренней, глубоких отсеков души, то и тут
четко различимы два момента: поворот от свободомыслия и религиозности и от
реалистической манеры к таким произведениям, как «Шломо Молхо», «Узкой тропою» и
«Пустое пространство».

Верно, тут в отношении к этим двум
переломным моментам его жизни у исследователей нет полного единства взглядов:
одни считают, что свободомыслящий Кабак и Кабак-верующий не настолько
различаются, чтобы говорить о повороте; другие вообще отдают предпочтение более
раннему периоду его творчества. И тем не менее факт, что еще не так давно мы
читали в газете «Гаарец» письмо А. — А. Кабака — с жалобой на районный комитет
Бейт-Гакэрема за то, что последний то ли обложил, то ли собирался обложить
особым сбором на содержание синагоги жителей района — в том числе и тех, кто в
синагоге не нуждается. А в последние годы жизни Кабак был примерным посетителем
синагоги — и не только внешне, формально: вся его фигура в длинном молитвенном
покрывале излучала душевный подъем и сосредоточенность, которые он вкладывал в
молитву. Тот ли это Кабак, которого знали раньше?

Что касается его книг, то по
меньшей мере сам он считал, что «Шломо Молхо» и «Узкой тропою» — произведения,
которые только он мог и должен был написать, и видел в них вершину своего
литературного творчества. А как он радовался книге «Пустое пространство»! И ведь
эти три книги отличаются от прошлых его романов буквально во всех
отношениях…

Метаморфоза затронула и все другие
сферы его жизни. Он иногда бывал у меня дома еще до первой мировой войны. Я
хорошо помню его взгляды и суждения. А потом он прошел как бы сквозь
облагородившее и возвысившее его чистилище. Упомяну лишь одну характерную
подробность: он подобно Михе-Йосефу Бердичевскому (Бин-Горьону) и другим,
поначалу отрицательно относившимся к Агнону, произнес на юбилейном собрании в
честь 50-летия Агнона пламенную речь.

Перемены сказались на всем — на его
внешнем облике, манере говорить, на самом его тоне. Благородством и
деликатностью в последние годы дышало все его существо. И любой — стар и млад,
кто стучался в двери его кабинета, мог быть уверен в помощи и поддержке. Он стал
истинным раби для всех, кто нуждался в наставнике.

Таким я вижу его в свете его жизни.
Большой человек подобен необъятной кроне дерева, подобен глубокому колодцу. Как
охватить его взором, как исчерпать глубины? Он все больше возвышался не только
над нами, но и над собою, обретая силы выполнить великое свое
предназначение.

Лишь недавно он был среди нас — и
нет его. За что и почему? Никто не знает ответа.

ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЕЛИКИЙ
ВОПРОС

Шимон ГАЛКИН

Вернувшись к творчеству А.-А.Кабака
и перечитав все им написанное — восемнадцать томов, почти четыре тысячи страниц,
— вы с удивлением обнаружите, что с самых ранних литературных опытов и до
последних строк «Хроники одной семьи», эпопеи, оборванной смертью писателя,
Кабака волновала одна главная тема: тема Избавления — духовного и национального
освобождения еврейского народа.

Не только «Шломо Молхо» и «Узкой
тропою» — произведения, отмеченные зрелостью мысли и стиля, но и первые его
рассказы и романы, при всей их литературной сырости, берут начало в одном и том
же роднике: мечте об Избавлении еврейского народа, освобождении индивидуальном и
общем.

Этот факт никак не зависит от того,
как мы оцениваем собственно художественные качества его книг. К примеру, в
идейном плане не очень выразительный роман «Победа» (1923 г.) в смысле владения
материалом и литературной композиции принадлежит к лучшим его вещам — даже по
сравнению с «Узкой тропою» или опубликованными частями «Хроники одной семьи».
Верно и обратное: некоторые художественные недостатки А.-А.Кабака, о которых
надо говорить особо и в силу которых ивритская литературная критика десятки лет
не принимала его всерьез, присущи и многим его поздним страницам. Невольно
приходишь к выводу: его литературные особенности и его позиция — как человека и
как еврея — вещи, прямо между собой не связанные.

Творческого совершенства, подлинной
власти над материалом он добился поздно, по сути, в самые последние годы жизни.
Однако всю жизнь — в течение полных сорока лет — А.-А.Кабак ни на йоту не
отступал от основной проблемы, всегда терзавшей его и поглотившей все его
существо. Проблема Избавления существует в его творчестве в традиционно
еврейском облике, как Избавления тройственного: освобождения нации от
физического и духовного порабощения, т. е. свободы, которая заключает в себе и
освобождение от рабства общечеловеческого Духа, а значит, и Духа Божьего, тоже
пребывающего в изгнании, пока находятся в изгнании сыны Израилевы и светоч Торы
Израилевой.

Или в схематической формулировке
самого писателя: «Еврей не вправе искать только собственную сущность или свое
собственное «я» как основу своего личного существования. Еврей существует лишь
благодаря еврейскому народу; сам еврейский народ существует лишь благодаря Торе;
Тора же была ниспослана лишь благодаря всем сотворенным, всему миру — во
исправление мира сего в Царстве Господнем…» («Шломо Молхо», часть третья, стр.
260).

ЗОВ ИЗ ГЛУБИН

Агарон-Аврагам
КАБАК

Многим из вас вероятно знакомы часы
великого одиночества, те великие часы, когда внезапно снимаются и исчезают все
временные и пространственные перегородки, меры времени и пространства
растягиваются без конца и края, и мы чувствуем себя былинкой, затерявшейся в
этой ужасающей бесконечности. И бывает в эти страшные часы, во время блуждания
среди бездн, что с глаз вдруг спадает некая повязка и нам открывается совершенно
иной мир. И тогда наш обновленный слух ловит пленный голос, вырвавшийся из
подвалов нашей души. (Ведь у каждого из нас в недрах души томится пленник!) Это
вопль, молящий о спасении: «Бог, где Ты?» Вопрос опаснейший! Он способен
разрушить все наше существование, выбить из заведенной колеи, смешать налаженный
ход мыслей, обратить в ничто все принятые нами порядки. И мы, потрясенные и
испуганные, спешим заткнуть уши и затолкать спрятанного в нас пленника обратно в
темницу, поглубже и подальше, чтобы можно было спокойно продолжать жить как
жилось. Каждый из нас слегка напоминает страшный образ того пророка, который
бежал от своего Бога; у каждого из нас своя пещера, в которой он отсиживается,
когда бури и ураганы сносят государства и корчуют целые народы. Общепринятые
человеческие идеалы и мерки нравственности превращаются в первобытный хаос, и,
похоже, весь мир гибнет в огне. В такие часы ворота тюрем, бывает, распахиваются
и заключенные вырываются на волю. Вырывается и пленник, заточенный в
человеческой душе. Но бывает, что лишь достойнейшие внемлют гласу той великой
тишины, в которой Бог разговаривает с человеком…

Несколько лет назад я тяжело
заболел. Месяцами лежа при смерти, я мысленно уже попрощался с жизнью и с
близкими мне людьми. Ничто мне больше не суждено, так мне казалось, кроме
долгого умирания либо, при большом везении, скорого конца.

Однажды, под вечер, я лежал в своей
комнате в одиночестве и смотрел на стройный кипарис — как размеренно, неутомимо,
без остановок колеблется его верхушка. Ужасно жалко стало мне моего кипариса:
все годы так раскачивается его сиротливая верхушка. Мысли перескочили на меня
самого, стал я вспоминать свою жизнь, бурную молодость, годы странствий — и мне
подумалось: ведь и в самый разгар пылкой юности, а потом и во всю пору душевных
и физических метаний и часу у меня не было, избавленного от того же одиночества
— даже среди друзей и товарищей, — в каком находится этот кипарис. Теперь я лежу
на смертном одре — и снова одинок. Уйду один, как пришел, в одиночестве. И стало
мне очень страшно: страшно жуткого мрака, окутывающего участь человека на
земле.

Вдруг нечто или некто шепчет мне на
ухо: «А Он?…» Тот самый пленник во мне, чей голос я всегда старался подавить,
воспользовался часом моей слабости, вышел из своей темницы и нашептывает: «А Он?
Отец наш Небесный? От Него ты пришел, с Ним проделал свой жизненный путь, к Нему
возвращаешься. Не в одиночестве ты явился в мир, не в одиночестве ты его
покинешь. Нет, никогда ты не расставался с лоном Отца своего, хотя и не знал об
этом! До сей поры ты блуждал. Бродил средь призраков, шел окольными путями и
полагал, будто дорога твоя прямая, надежная и далекая и — без Бога. Всю жизнь
так, а ты и не знал, что Он пестует твою судьбу… И вдруг на узкой тропе, на
краю бездны ты встретил Бога…»

И внезапно я понял, что во все дни
моей жизни не был я предан одиночеству ни на час, ни на самое малое мгновение. И
в душе у меня заструился родник света и счастья. И тогда, впервые за все время
болезни, я зарыдал. Я плакал от избытка радости и счастья. И тогда же я дал
обет: если Бог исцелит меня от недуга, я напишу книгу, чтобы рассказать в ней
такому же, как я, несчастному человеку, что не брошен и не покинут он в Царстве
Пресвятого Бога и что он не потерянная былинка: кто несет в себе образ Божьего
Духа, тот не пыль на ветру.

И вот я написал эту книгу, плод
моего обета. И когда я работал над нею, веселила меня надежда, что со временем и
в разных местах будут, вероятно, написаны новые книги, подобные этой, и будут
они как минареты, высящиеся над мечетями, — и минарет будет громко перекликаться
с минаретом:

Слушай, Израиль: Господь, Бог наш,
Господь един есть!

ГОСПОДЬ ЖДЕТ НАС

Агарон-Аврагам
КАБАК

Есть вера, основанная на
экспериментальных или рассудочных доводах, вроде моих представлений о длине
окружности и весе Земного шара, которых я сам не мерил и не взвешивал, или вера
в существование витаминов и бацилл, которых я сам не исследовал и не видел. Есть
и вера субъективная, истоки которой надо искать в сфере эмоций и желаний —
например, моя вера в победу демократии над нацизмом.

В отличие от такой веры, вера
религиозная есть глубокое душевное переживание, независящее от строгих
аргументов логики и экспериментальной науки. Более того: религиозная вера
начинается как раз там, где логика умолкает, где эксперимент кончается и научное
исследование теряет силу. Логика и рассудок, на манер нерасторопных лакеев,
постоянно опаздывающих с услугой своему господину, пытаются как-то услужить
религиозной вере, когда в них уже нет никакой нужды — когда вера эта
господствует в душе с полной силой, силой неколебимого
факта.

Наука находится в плену у наших
органов чувств; у нее нет ни желания, ни способности заглянуть за эту завесу.
Довольствуясь отраженным светом нашего рассудка, она высвечивает крохи и кусочки
осязаемого мира. До изучения же человека — сферы, которая, казалось бы, должна
составить главный наш интерес, — наука не дошла: судьба человека, его
предназначение на земле, цель его жизненного опыта, смысл его страданий и
одиночества, битва добра со злом в самом человеке и вне его, мир скверны и мир
святости и мучительное столкновение этих начал, стремление человека к победе
добра, жажда узреть свет, доступный взору праведника, — все это лежит вне
предела изучения и интересов точной, экспериментальной науки. Существует не для
нее. Злодейство и скверна обозначаются на нашем горизонте пугающими очертаниями
реальной жути, кладут гигантские тени, ужасая подлинностью и загадками своей
сущности, а наука равнодушно игнорирует их. Так жизни, погибшие на потопленных
кораблях, не интересуют специалиста по морским глубинам, так исследователь пиков
Монблана не думает о судьбе альпинистов, погибших в пропастях и на склонах
горы.

Лишь когда человек достигает того
предела, за который уже не проникают световые нити нашего мышления, лишь там,
где для науки начинается «хаос и тьма над бездною», — лишь там и тогда
загорается перед человеком сияние веры и открывается ему Дух Божий, реющий над
водами… Там прекращается одиночество человека — ибо за тем пределом он уже не
пылинка, блуждающая в космической бесконечности. Как только человек приходит к
признанию власти Духа, он от заблудившейся пылинки поднимается до служителя
Духа, до уровня исполнителя своего нравственного предназначения на земле. Ангел
зла со всей его ратью и все гигантские тени скверны и темных инстинктов уже не
ввергают человека в ужас, потому что Создатель изначала освятил его на борьбу с
ними — и с самим собой в той мере, в какой он является их пристанищем. Он верует
в Дух, и поэтому верует в свою победу над врагами Духа.

Никогда не исчезало стремление
человека к Богу, под Его сенью он всегда искал прибежища и защиты от личных мук
и от мук человеческих вообще. Никогда не исчезало сознание, а точнее — глубокое
внутреннее ощущение того, что все наше существование на земле и все дела наши —
не что иное, как проявление этого Духа, правящего всем сущим. В истоках
человеческой культуры непременно присутствует эта вера в Дух, вера в высшую
справедливость, вера в нравственную миссию человека: во имя нее он жил, страдал
и боролся во все времена и на всех перепутьях истории. Вера эта спасала его в
годины самых великих потрясений, переживаемых человечеством. Человек боролся со
своим отчаянием и во времена вселенского потопа, и в часы, когда он предавался
скверне, слабости и отчаянию, и, в конечном счете, выплывал на поверхность. Вера
в Дух и непрекращающаяся битва за его победу, вера в Бога и в истину Его всегда
были для человека тем масличным листом, который в клюве голубя возвестил Ною
конец потопа…

В новое время мы стали свидетелями
великого перелома в мировоззрении людей. Вера в царство Духа уступила место
новой языческой вере — культу первичности материи и приоритета материальных
благ. Вместо Бога — идолы рычага и мотора. Вместо духовно-нравственных
побуждений — наука и техника, вместо души — желудок, вместо праведности —
власть. Духовность, если и не изгнана окончательно, то низведена до положения
прислуги материализма, его служебного придатка. Целое поколение воспитывалось в
этом идолопоклонстве. Новое поколение нашло перед собою готовую, накатанную
дорогу к поклонению грубой силе, которая использует духовность и мораль для
своих надобностей, к национальному самолюбованию, к шовинистической
агрессивности, к расовым теориям, к «праву» сильного. Переживаемая нами
катастрофа — прямое следствие этого мировоззрения, овладевшего умами в новое
время.

Стоит ли говорить о крахе наших
устоев в диаспоре под ударами потопа, увлекшего весь мир, о разбившихся,
разлетевшихся, размолотых в прах органах нашего национального организма? Не
могу, однако, не сказать о постигшем нас еще накануне потопа великом бедствии —
о том самом идолопоклонстве, которое разъело в нас все наши опоры и основы.
Целое поколение выросло без Бога, без веры в то, что мы находимся в воле Духа.
Мы брошены в мир земнее земного, в мир, где умолкли все великие веления
нравственности. Где действуют только одни материальные побуждения, где в понятие
успеха не вкладывается никакого иного содержания, кроме роста этих материальных
сил. Эту приземленность мы принесли сюда, на эту землю, где нам заповедано быть
избранным народом, святым народом в Святой земле. Когда беседуешь с
воспитанником нашей школы, который пылает любовью к своей стране и своему
народу, иной раз поражаешься пустоте, царящей в его душе. Как будто мы народ
плебеев и парвеню — без великого наследия войн и страшнейших мук ради имени Его
и Торы Его…

Нет спора: это поколение превратило
нашу страну в луч света во мраке истории нашей, луч, устремленный в пространства
грядущих времен; верно, что поколение это прошло сквозь горнило страданий и
нашло в себе могучие живительные силы; верно и то, что оно сотворило великое
чудо на путях нашей исторической судьбы, свет которого разлит и колышется по
нашим нивам от севера до юга… Но сердце сжимает тревога за участь народа,
складывающегося и подрастающего на этой Святой земле. Куда идет этот новый
еврейский человек? Достанет ли у него сил выплыть из волн угрожающего нам
потопа? Порядком вещей, волей нашей судьбы мы обречены быть численно небольшим
народом в границах маленькой страны. Из каких родников почерпнет израильтянин
духовную мощь и крепость, чтобы устоять перед чужой лавиной, угрожающей ему
гибелью? Весь наш быт, ужасающий разброд, властолюбие, спекулянство, жажда
разбогатеть на чужом несчастье, ожесточение сердец, отказ замечать
распространившиеся среди нас пороки — все это плохая гарантия, что мы выстоим в
час великого испытания, потому что не вооружаем мы наших детей необходимым для
этого нравственным мужеством.

Есть притча о путнике в пустыне,
мучимом жаждою, который с трудом добрел до спасительного колодца. Вода, однако,
глубоко — не достать рукой. Как же радовался страждущий, когда вдруг заметил
бадью на длинном коромысле! Кто позаботился оставить этот черпак? Аноним, добрая
душа, памятующая об одолеваемых муками жажды путниках. И сколько благодарности и
благословений заслужит сей неизвестный друг! А мы — заготовили ли мы впрок для
наших потомков тот самый черпак, чтоб было чем достать до живой воды, когда душа
изойдет жаждой в пустыне народов? Поблагодарят ли они нас, когда увидят, что до
животворного ключа далеко и руки не достигают?…

Все мы, господа, блуждаем в
пустыне. Господь ждет нас, Он зовет нас. Пойдем же к Нему навстречу как дети,
делающие свои первые шаги: ноги заплетаются, они падают, но снова встают — ибо
отец зовет их и протягивает руки. Упадем же в длани дожидающегося нас Отца
Небесного.

Мордехай-Зеэв ХАВКИН (1860-1930).
Бактериолог. Родился на Украине. Заместитель директора Пастеровского институт в
Париже. Первым изготовил противохолерную вакцину и применил ее в Индии для
борьбы с холерой. Именем Хавкина назван Центральный институт иммунологии в
Бомбее. Под старость Хавкин вернулся к соблюдению заповедей иудаизма и
участвовал в работе еврейских организаций. Свое состояние завещал фонду
поощрения религиозного воспитания.

УЧЕНЫЙ И ЕГО
ИСПОВЕДЬ

Раби БИНЬЯМИН (Йегошуа
Редлер-Фельдман)

Точное место и дата рождения
Хавкина неизвестны: один биограф называет Прилуки, другой — Бердянск; по одной
версии он родился в 1878 г., по другой — в 1860 г. Отец Хавкина был учителем
казенной еврейской школы. Сын до семи лет ходил в хедер. Поэт Шауль
Черниховский (по образованию врач, подружился с Хавкиным в Швейцарии, но много
слышавший о нем еще в молодости в Одессе) рассказывал автору этих строк, что
отец Хавкина был ярким сторонником ассимиляции и не дал сыну никакого еврейского
воспитания — не приобщил его ни к Торе, ни к исполнению религиозных заповедей,
не учил ивриту. Он отправил сына в русскую гимназию.

С ранних лет Хавкин отличался
блестящими способностями, неимоверным трудолюбием, четкой направленностью
интересов. Рассказывают, что однажды, когда он сидел за микроскопом, к нему
ворвалась полиция, подозревавшая его в революционной деятельности. Хавкин не
шевельнулся. «Ищите что хотите, — пробормотал он равнодушно, — только не мешайте
мне работать».

В Одесском университете он
занимается естественными науками. Университетское руководство, стремясь открыть
талантливому студенту дорогу к научной карьере, предлагает Хавкину принять
православие. Хавкин твердо отклоняет это предложение и уезжает в Пастеровский
институт в Париже. Скоро он становится любимым учеником и помощником великого
Мечникова. Главное направление работ Хавкина — защита человеческого организма от
инфекционных болезней с помощью сывороток и вакцин. Именно Хавкин открыл
сыворотку против холеры. Сыворотку он испробовал прежде всего на себе, затем на
добровольцах — его ближайших друзьях и товарищах.

В Женеве, где он позднее учился и
работал, Хавкин свел знакомство с Ги-лелем Яфэ, врачом и общественным деятелем,
который, переселившись в 1891 г. в Эрец-Исраэль, прославился своей борьбой с
малярией (в частности, он был инициатором осушения малярийных болот в районе
Хадеры с помощью эвкалиптовых деревьев). Хавкина заинтересовали идеи
Палестино-фильского движения, а затем идеи сионизма, однако предложения Герцля —
активно участвовать в работе Сионистской организации — он отклонил, боясь, что
слишком увлечется общественной деятельностью и забросит науку. Хавкин знал себя:
он мог заниматься лишь одним делом, отдаваясь ему целиком и стремясь достичь
совершенства. Разбрасываться он не умел и не желал.

В 1892 г., когда в России
свирепствовал голод, а за ним вспыхнула эпидемия холеры, Хавкин решил помочь и
предложил свои услуги русскому правительству. Власти, однако, сочли, что лучше
дать мужикам умереть от холеры, чем спасти им жизнь руками ученого
еврея.

В 1893 г. эпидемия холеры
разразилась в Индии и правительство Великобритании обратилось за помощью к
Хавкину. Задача, сама по себе чрезвычайно трудная, осложнялась специфически
местными обстоятельствами: индусы поначалу враждебно смотрели на разгуливающего
со шприцем и склянкой белого «сагиба». Их вождь и вероучитель Ганди всю жизнь
скептически относился к медицине и врачам. (Заметим, кстати, что еврейские
мудрецы к врачевателю и его труду всегда относились с
уважением.)

Завоевать доверие пациентов Хавкину
помогли доброта и настойчивость. Результат, которого он добился, был
поразительным: лишь одна двадцатая часть вакцинированных заразилась холерой.
Слава о «белом кудеснике» облетела всю Индию, принеся Хавкину всеобщий почет и
уважение.

Два с половиной года, не покладая
рук, он боролся с эпидемией. Потом, заболев, Хавкин уехал в Англию. Однако в
1896 г. в Индии снова вспыхнула эпидемия — еще более страшная — эпидемия чумы. И
Хавкин вернулся. Ему удалось разработать способ приготовления противочумной
вакцины, с помощью прививок он снова спас сотни тысяч
жизней.

Вот при каких обстоятельствах Индия
впервые познакомилась с еврейским ученым. В честь Хавкина в Лондоне был дан
прием, на котором присутствовали крупнейшие английские медики. С приветственным
словом выступил знаменитый хирург Листер. Поблагодарив Хавкина за все то доброе,
что тот сделал для Индии и тем самым и для Великобритании, Листер заметил, что
из всего гнусного, что есть в мире, самое отвратительное —
антисемитизм.

В Индии Хавкин работал до 1915 г.
Его имя было присвоено Центральному институту иммунологии в Бомбее — крупнейшему
медицинскому учреждению, чьи филиалы работают во всех концах огромной страны.
Одинокий еврей-чужестранец жил и работал в атмосфере причудливого смешения рас и
народностей, языков и религий. Для него не было различий, он трудился на благо
всего человечества.

Из еврейства и его духовной
культуры Хавкин усвоил немногое. Редкими и случайными были связи Хавкина с
соплеменниками и раньше. Не оборвались ли эти связи окончательно в далеком и
чужом краю? Не погасла ли в его душе последняя искра привязанности к
еврейству?

Образ жизни, который он вел, был
предельно скромен, даже аскетичен. Свои средства, благодаря высокому жалованию
ставшие состоянием, он тратил на филантропические цели, анонимно помогая
благотворительным обществам и просто нуждающимся. Весь его облик дышал
скромностью и благородством.

«Не помню человека более скромной,
тонкой и развитой души, до такой степени верного своим принципам», — писал про
него д-р Гилель Яфэ. Этот опытный и знаменитый врач всегда с сердечным трепетом
вспоминал друга былых дней.

Но еврейство? И вот оказывается,
что еще в Индии пробудились в Хавкине воспоминания детства, а вместе с ними —
еврейские настроения.

Если сравнить путь Хавкина к
иудаизму с путем, например, Натана Бирнбаума, то легко заметить, что Бирнбаум
открыл для себя иудаизм в среде своих соплеменников, тогда как Хавкин пришел к
нему вдали от своего народа, за семью морями. Духовный поиск он вел в
одиночестве.

Разногласия с английским помощником
вынудили Хавкина покинуть Индию. Он поселяется в Париже, где, собственно, и
произошло его возвращение к еврейской религии. Изо дня в день крепла в нем
приверженность к своему народу и его вере. Он начинает выполнять религиозные
заповеди. Тогда-то он и пишет свою известную статью «Апология ортодоксального
иудаизма».

В те дни Сионистское движение
добилось крупного успеха — была оглашена Декларация Бальфура. Хавкин, однако, не
разделял общего восторга: в Индии он хорошо изучил колониальные повадки
Великобритании. Он с самого начала не тешил себя надеждами и открыто говорил о
разочаровании, которое ждет евреев. На него смотрели, как на одинокого
плакальщика за общим веселым столом. Увы, многие его печальные предсказания со
временем оправдались.

Вместе с друзьями Хавкин написал
работу о правах евреев в Эрец-Исраэль и диаспоре и предложил ее вниманию
участников Женевской мирной конференции. В 1920 г. он становится членом
центрального комитета Всемирного еврейского союза (Альянса) , первой
международной еврейской организации, основанной в 1860 г. и преследовавшей
филантропические и просветительские цели. На этом посту Хавкин боролся с
ассимиляторскими тенденциями, защищал гражданские права евреев в странах
Восточной Европы. По поручению Альянса и другой филантропической организации —
Еврейского колонизационного общества — Хавкин едет в Россию, Польшу и Литву. Там
он сближается с еврейством этих стран и приобретает популярность. Уделяя особое
внимание состоянию общественного здравоохранения среди евреев, он замечает,
однако, и многое другое — в частности, перемены в еврейском
быту.

По возвращении из поездки он охотно
рассказывал следующую историю. «В России меня сопровождали Реувен Брайнин с
женой. Приехав в одну из еврейских сельскохозяйственных колоний, я, к великому
моему сожалению, обнаружил, что основной источник ее доходов — разведение скота,
мясо которого запрещено к употреблению еврейской религией… На проводы пришло
много колонистов, окруживших наш автомобиль. Смотрю — Брайнин, во исполнение
местного обычая, начал лобызаться с председателем колонии. Облобызавшись с
Брайниным, этот молодой крестьянин хотел поцеловаться и со мной. Но я
ограничился рукопожатием, заметив: «От губ, запачканных свининой, поцелуя не
желаю».

С 1928 г. Хавкин постоянно жил в
Швейцарии, в Лозанне. Опубликованная в 1930 г. британским правительством так
называемая «Белая книга» Пасфиль-да, резко ограничивавшая въезд евреев в
Эрец-Исраэль, совершенно его ошеломила, хотя сам он давно предсказал примерно
такой оборот событий.

Он уже знал, что конец его
близок.

«Хавкин несколько лет страдал
сердечной болезнью, — писал Гилель Яфэ, навестивший друга в августе 1930 г., за
два месяца до его кончины. — Этот человек, исцеливший столь многих, прекрасно
понимал, что даже ничтожная случайность может оказаться для него роковой. У
Хавкина были сильные сердечные приступы, и он должен был остерегаться любого
резкого движения. Но к этому своему состоянию он относился с веселой иронией. На
близкую смерть он смотрел глазами гения и сверхчеловека — без скорби и страха,
как на что-то вполне естественное и неизбежное. Я чувствовал, что он предвидит
свой скорый конец и с некоторой торжественностью решил съездить со мною в
Женеву: там мы посетили места, где ему довелось работать сорок лет назад,
повидали старых друзей и с чувством помянули былые
времена».

За полтора года до прощания с
Женевой, в апреле 1929 г. Хавкин побывал в Берлине. Он зашел в бюро общества
«Эзра», основанного немецкими евреями еще в 1884 г. для поощрения еврейской
колонизации в Эрец-Исраэль (включая Сирию), и сообщил, что вложил в лозаннский
банк деньги, которые после его смерти должны стать фондом материальной помощи
нуждающимся йешивот Восточной Европы. Аккуратный во всех своих делах,
Хавкин предложил руководителям «Эзры» роль распорядителей фонда. Он подробно
обсудил этот вопрос с председателем общества д-ром Джемсом Симоном и главным
секретарем, историком Мордехаем Вишницером. На этой встрече были определены
устав и форма работы фонда.

Вот как сформулирована воля Хавкина
в его последнем письме: «… Я поместил в банк деньги в форме ценных бумаг.
Проценты от этих средств следует отчислять в фонд помощи изучению иудаизма.
Помощь должна оказываться в виде субсидий йешивот и начальным религиозным
школам (талмуд-тора) в Польше, Галиции, Румынии, Литве, Венгрии и других
странах Восточной Европы.

…Считаю своим долгом подчеркнуть,
что эта материальная помощь никоим образом не может служить средством давления
на йешивот с тем, чтобы они в чем-то переменили порядок или содержание
занятий. К примеру, я лично полагаю, что такие предметы из области естественных
наук, как физика, химия, биология, геология, космография, есть полезное
прибавление к основной учебной программе йешивот. Выйдя из стен
йешивот, учащиеся, благодаря знакомству с этими дисциплинами, не будут
ослеплены, как это бывает иной раз, достижениями светской науки и не перечеркнут
с такой легкостью великую важность знаний, приобретенных в йешиве.
Уместно также подумать, что было бы хорошо и полезно, если бы учеников
йешивот обучали какому-нибудь ремеслу, вроде работы часовщика или
ювелира, или другому прикладному делу, как в древности это было заведено у
благословенной памяти мудрецов наших. В дальнейшем это было бы средством
кормиться собственным трудом, избегнув нужды и нищеты. Однако, сколь ни разумно
развивать эту идею как справедливую, мне известно, что некоторые руководители
йешивот считают ее вредной. Поэтому я снова подчеркиваю их полную свободу
в этом вопросе, равно как и то, что материальная помощь не может быть
использована в качестве средства изменить их волю.

Субсидируемым йешивот
следует помогать делом и советом исключительно с согласия их руководителей и
в таких вопросах, как режим в общежитиях, форма одежды, гигиена и
т.п.

…Решающая гарантия существования
еврейских общин во все времена (и, особенно, сейчас) — то, что они выдвигали
духовных предводителей, уважение и преклонение перед которыми было основано на
их великих познаниях в Торе. Религиозные школы и училища — а лишь они готовят
духовных лидеров, преподавателей и раввинов, чей авторитет для миллионов евреев
Восточной Европы незыблем, несмотря на разруху и потрясения, — и есть эти очаги
традиционного воспитания, питающие в продолжение многих поколений
интеллектуальную и нравственную жизнь еврейского народа. Их нужды и мытарства
известны всякому, кто там бывал: в подобных условиях им приходится продолжать
свое дело — и поэтому я считаю своим долгом составить данное завещание. Осталось
лишь выразить пожелание, чтобы за мною последовали другие, дополнив и улучшив
положенное мною начало.»

Таковы главные положения завещания
Хавкина.

Он умер в Лозанне 28 октября 1930
г. Банк немедленно довел до сведения «Эзры», что фонд вспомоществования
йешивот имеет на своем счету 1.568.852 швейцарских франка (около 300
тысяч долларов) .

Вот основные вехи биографии
еврейского ученого, отстаивавшего жизнь в борьбе со смертью — в облике самых
страшных на свете болезней: родился на Украине, учился в Париже, работал в
Индии, был английским чиновником, жил в Швейцарии, скончался добрым евреем,
приобщенным к своему Богу и народу.

О своем пути к иудаизму Хавкин
говорил мало. В его брошюре о судьбах еврейского народа, написанной на
французском языке, есть следующее замечание: «Всегда, что бы я ни делал, я
понимал, что бремя ответственности, которую несет мой народ, постоянно лежит и
на моих плечах. Эта мысль была моей путеводной звездой в течение всей
жизни.»

Д-р Гилель Яфэ пишет: «В молодости
он был совершенно нерелигиозен; в Женеве он не соблюдал и праздников. Не могу
сказать, когда, почему и как — внезапно или постепенно совершилась в нем эта
метаморфоза». Но, пожалуй, приведенная выше цитата, как и статья Хавкин а
«Апология ортодоксального иудаизма», дают ключ к разгадке: возвращение в лоно
еврейского народа вернуло Хавкин а и в лоно еврейской
веры.

Замечательно его завещание.
Общеизвестно пренебрежение, с которым обычно относится интеллигенция к
воспитанникам йешивот. Не секрет и другое — как трудно было им учиться.
Казалось бы, что до этого Хавкину!

Перед нами, однако, не только
выдающийся естествоиспытатель, но и тончайший психолог, способный читать в
человеческой душе, а не в одной лишь Книге природы. Хавкин признавался: «Тора
привлекала меня к себе, как некая магнетическая сила. Я всегда ощущал, что в ней
сокрыта тайна нашего вечного существования. Я люблю каждого, кто принадлежит к
еврейскому народу, но родство душевное, близость подлинную испытываю только к
тем, кто посвятил себя Торе… Особенно — к ученикам йешивот. Не выношу
людей, присваивающих себе достоинства имени «Израиль» и одновременно попирающих
и оскверняющих все святыни еврейского народа.»

Автор этих строк в годы первой
мировой войны пытался организовать материальную поддержку начальному
религиозному училищу «Нэцах Исраэль» в Хайфе, основанному в свое время
ортодоксальными евреями Франкфурта. На собрании, созванном с этой целью, я
постарался объяснить свою мысль с помощью примера, взятого из военной
действительности. В этой войне, сказал я, легко различить разные линии обороны.
На первой ступеньке — солдаты в окопах. Они терпят самые большие невзгоды, они
больше других рискуют жизнью, но именно они — главные защитники. За ними, на
следующей линии, войска резерва, затем — запасные в тылу, наконец, все остальные
— мужчины и женщины, в той или иной степени помогающие
фронту.

Разумеется, важны все линии, и
только при единстве всех сил можно надеяться на победу. И тем не менее решающая
роль принадлежит солдатам на передовой: пока они удерживают позиции, прямой
опасности нет, но если не выдержат, рухнет все.

Так и с еврейским народом, вся
история которого — борьба за существование. На переднем крае этой борьбы
находятся йешивот и начальные религиозные училища. Пока они существуют,
продолжаем существовать и мы. Но если, не дай Бог, они погибнут, возникнет
угроза самому существованию нашего народа.

Перечитывая статью-исповедь Хавкина
и его завещание, я снова и снова убеждаюсь, что он бил в ту же точку, боролся за
то же дело. И не просто умозрительно, но и практически. Человек, участвовавший в
борьбе жизни со смертью и открывший вакцину для иммунизации организма людей,
открыл для себя древнюю вакцину для иммунизации еврейского народа: Тору и
древние институты по ее изучению — йешивот и талмуд-торы.
Студенческая среда европейских университетов, в которых воспитывался Хавкин,
не пленила его души. Он вернулся к тем, кто изучает Тору, ибо Господь заповедал
им изучать ее… Именно Тору и именно по этой причине…

«Апология ортодоксального иудаизма»
— прекрасная статья. Как лицо Хавкина на фотографии, так и его статья излучают
доброту, простоту и ясность. В ней нет словесных фейерверков, стремления
блеснуть и поразить читателя. Зато есть великая убежденность, прямота и правда.
Человек, проживший большую и яркую жизнь, делится своими мыслями и чувствами,
подводит итоги. Ему нет надобности щеголять своими знаниями и делами. Это даже
не философия в узком смысле слова. Его тема — истинное учение и вечная
ответственность. Автор вовсе не поучает других, он лишь рассказывает о своем
опыте. Перед нами исповедь, потрясающая абсолютной
искренностью.

Таким был этот человек —
Мордехай-Зеэв Хавкин.

Не так давно в Вильно состоялось
собрание раввинов Литвы и Польши. Его участники произнесли по Хавкину кадиш
и почтили его память вставанием: еврейство помнит и чтит одного из
достойнейших своих сынов.

(1932)

АПОЛОГИЯ ОРТОДОКСАЛЬНОГО
ИУДАИЗМА

Мордехай-Зеэв ХАВКИН

…В заботе и тревоге за нас предки
наши учили — и завещали это учение потомкам, — как сохранить еврейский народ
духовно объединенным и сплоченным, в то время как физически он разрознен и
рассеян по всему свету. Сейчас, однако, евреи возгордились собственным разумом и
беззаботно преступают законы, данные их предкам. Значение этих законов выражено
в формуле завета: «И внушай их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем и
идя дорогою твоей, и ложась и вставая. И навяжи их в знак на руку твою, и да
будут они знамением между глазами твоими. И напиши их на косяках дома твоего и
на воротах твоих.»

Так надлежит нам учить наших детей
Торе, ежедневно и ежечасно напоминая им о ней. И возлагать на себя тфилин —
памятные знаки, напоминающие нам о нашей вере, ибо только благодаря
неустанным воспоминаниям может сохраниться вера в наших сердцах. Известно всем,
что едва человек перестает исполнять принятый им свод законов, он сразу, не
потрудившись разобраться, теряет и веру в истоки кодекса, и в важность его
древнего происхождения. А спохватывается он и задумывается лишь потом, после
того, как скоропалительно вынес приговор старым законам и обычаям, объявив их
уделом исключительно древних, то есть темных и непросвещенных
людей.

Достаточно изучить жизнь любого
народа, общества или общины, чтобы убедиться: средства, с помощью которых они
берегут свои коллективные воспоминания, опираются — сознательно или нет — на
повседневное существование каждого отдельного индивидуума. И главным образом —
на конкретные поступки и обычаи, видные всем и распространенные всюду, где
находятся члены данного сообщества.

Одно из средств сохранить
коллективную память — национальные костюмы или особая одежда определенных групп.
У сикхов в Индии — племени, известного своей физической красотой, высокой
нравственностью и порядочностью, — существует закон, воспрещающий стричь или
брить волосы. Мужчины отращивают волосы и завивают их, как женщины; длиннейшие
свои бороды сикхи заплетают в косички и обертывают вокруг головы. В результате
сикха можно безошибочно отличить сразу и повсюду: на рынке индийской деревушки и
в лондонской гостиной. Каждый, кто нарушит этот закон, будет отвержен общиной
сикхов — будь то крестьянин или принц.

Это сильное племя, живущее в
стране, населенной множеством народов и народностей, которые отличны друг от
друга по происхождению, психологическому типу, обычаям и уровню
цивилизованности, пришло к выводу, что группа людей, желающая сохранить
групповые узы, обязана закрепить какие-то обычаи и постоянно их придерживаться,
дабы выявить свою сущность внутри себя и заявить о ней внешнему миру. Соблюдая
свои законы, они демонстрируют перед всеми принадлежность к своему сообществу;
игнорируя его — берут на душу грех измены и предательства, потому что, обрывая
нить традиции, ставят под угрозу продолжение существования своего сообщества.
Обстоятельство, которое учитывают основатели всех государств и военачальники
всех армий.

Когда Австралия захотела переменить
цвета своего флага, общие для всех стран британского Содружества наций, это
вызвало в Англии настоящую бурю. Жители Соединенных Штатов Америки, сознавая
общность происхождения, культуры и психологии между собою и обитателями «Старого
Света», а также Канады, Австралии и Новой Зеландии, крайне ревниво относятся,
однако, к цветам своего национального флага.

Подобных примеров,
свидетельствующих об осознании этой простой истины, можно привести сколько
угодно. Именно в ней — причина соблюдения повсюду особых обычаев и законов, ибо
все понимают, что если не подкреплять ощущение общности специальными усилиями и
постоянными действиями-напоминаниями, люди потеряют устойчивость и соскользнут в
гигантский плавильный горн ассимиляции. А это значит, что все достояния истории
и традиции, сокровища опыта и мудрости, полученные от предков, будут утрачены
безвозвратно.

Кашрут и современный
микроскоп

Многие евреи уверены, что в
условиях современной жизни чрезвычайно трудно, а порой и просто невозможно
исполнять все еврейские законы и обычаи, укоренившиеся с незапамятных времен.
Мне кажется, однако, что даже эти евреи считают саму нынешнюю ситуацию
случайной, временной, что они вовсе не воспринимают ее как что-то доброе и
хорошее и не желают ее сохранения.

Конечно, еврейский народ понимает,
что у него сейчас нет возможности выполнить законы о жертвоприношениях, о
ритуальной чистоте и нечистоте, предписания, имевшие обязательную силу, пока
существовал Храм. Вместе с тем он знает, что эти законы и предписания не
отменены. При таких обстоятельствах не может быть недостатка в уважении к
законам Торы и в священном трепете перед ними. Уже одно то, что дело истинно и
полезно, дает человеку уверенность в правоте, даже если соблюдение того или
иного закона крайне затруднительно.

Но так обстоит дело далеко не
всегда. Есть немало ценных обычаев и законов, которые выполнимы в любой
современной ситуации. Выполнимы и полезны.

К примеру, последние
микробиологические исследования показали, что туши животных, предназначенные в
пищу человека, следует обескровить. Именно кровь после убоя становится
рассадником микробов, которые вызывают гниение мяса. То же относится к запрету
употреблять в пищу мясо, на котором появились пятна. Эти пятна, как
засвидетельствовал микроскоп, — скопления личинок
паразитов.

Вполне разумно и предписание из
свода законов о дозволенной и недозволенной пище (кашрут), касающееся
высаливания мяса. Соль — ценное консервирующее средство, и никакого вреда от
нее, конечно, быть не может.

Абсолютно оправдан и запрет
пользоваться посудой, которая находилась в контакте, хотя бы мгновение, с
нечистым предметом. И такого прикосновения достаточно, чтобы посуда стала
источником инфекционных заболеваний. Нет нужды доказывать, что очищение такой
посуды должно совершаться с помощью кипятка или на огне…

И тут стоит подумать над тем, что
все эти примечательные и важные факты открыты не вчера: законы кашрута
зафиксированы в Торе и соблюдаются с очень древних времен. Соблюдение этих
законов принесло не только прямую пользу здоровью народа, но и помогло евреям
осознать свое еврейство и сохранить чистоту нашего народа.

Если многие наши соплеменники
неделями и месяцами могут не вспомнить (нет повода!) в школе, конторе или
магазине о своем народе и своей вере, то еврей, исполняющий законы кашрута,
вспоминает о своей религии и связи со своим народом каждый раз, как садится
есть, и повсюду, где бы он в этот момент ни находился. Более того, соблюдая эти
правила, он снова и снова — добровольно и вполне сознательно — возлагает на себя
бремя иудаизма.

Этот добровольный акт отдельного
человека, семьи, круга собравшихся за столом друзей постоянно связывает нас с
нашими соплеменниками. Благословенной памяти мудрецы наши не зря осудили тех,
кто пренебрегает этим законом. В этом осуждении заключены великая правда и
глубокий смысл. Во всяком случае тут неизмеримо больше правды и смысла, чем,
например, в воинском уставе, который велит солдату отдавать почести знамени и
мундиру.

Действия, которые нужны, чтобы в
нынешних условиях соблюдать кашрут, просты и необременительны для
каждого, кто к этому действительно стремится. Именно сейчас, когда нам более чем
когда бы то ни было необходимы

сплочение и дисциплина, чтобы
устоять перед нависшей над диаспорой угрозой гибели, наши духовные вожди и
наставники должны особенно энергично добиваться соблюдения этих
законов.

Язык предков как необходимый связующий
элемент

Один из самых важных связующих
элементов, постоянно напоминающих людям об их национальной принадлежности, —
язык, на котором они говорят, а значит и особенности их речевого и слухового
аппарата, складывающиеся под влиянием этого языка. Тут, как и во многом другом,
дело у современных евреев обстоит неважно. Рассеянные по многим странам, мы в
значительной степени утратили этот вид памяти о национальном
единстве.

Вместе с тем язык, на котором
говорили наши предки в своей стране, жив — и внутренне очень нам близок. Нет
ничего особенно сложного в том, чтобы научить детей нашему древнему языку —
ивриту, если преподавать его традиционными методами. Берусь утверждать, что
такое обучение еще и замечательным образом разовьет в детях способности к другим
языкам и наукам.

Служение Богу на иврите привязывает
молитву к Библии и тем самым поднимает молитву над любыми повседневными
занятиями. Как выражение тоски по утешению и спасению или жажды исполнения
недостижимого, как мольба о милости и пощаде в минуту скорби и одиночества, как
благодарение в момент великого счастья — в этом смысле молитва одинакова у всех,
в том числе и «еретиков». Однако образ священнослужения, в котором евреи
уединяют в молитве свои сердца, подробности службы и содержание самих молитв, в
которых душа изливается перед Богом, свойственны только евреям и сливают нацию
воедино, ибо одинаков образ молитв во всех концах
диаспоры.

Эти заповедные скрепы стали
достоянием каждого из нас в силу родительского и учительского труда на
протяжении многих поколений. И если изменить в этих молитвах нечто из формы,
установленной древними мудрецами, а особенно — если заменить иврит, на котором
сложены молитвы, чужим языком, рухнет фундамент, на котором зиждется особое
положение и особая святость наших молитвенных книг. А это значит, что рано или
поздно еврейский народ распадется на обособленные группы, которые с легкостью
будут поглощены окружающими их народами. Ведь эти народы, кстати, «всего лишь»
изменили еврейские молитвы, заимствовав их для своих
богослужений.

Храня наши молитвы в той форме и в
том порядке, как это завещано нам предками, мы предъявляем всему миру
неопровержимое свидетельство нашего права на родину и нашего происхождения из
рода составителей молитв и книг Библии. Так что иврит нам куда более важен и
необходим, чем валлийский язык — валлийцам, финский — финнам, польский —
полякам. А ведь все они считают свой язык достоянием, от которого зависит
существование их нации, а поэтому ценят свой язык превыше
всего.

Иврит и сегодня дарит нам ощущение
братства, объединяя разбросанные по миру и разъединенные огромными расстояниями
еврейские общины. Много лет назад, проезжая в обществе английского офицера
окрестности Адена, я повстречал двух босых стариков в лохмотьях. Они казались
угрюмыми и подавленными, словно заблудились среди тамошних диких скал. При виде
европейцев путники хотели свернуть с дороги. Не знаю, что толкнуло меня
обратиться к ним, похожим на беженцев-арабов, со словами библейского стиха «Шма
Исраэль». И произошло чудо: от одного только звука ивритской речи в них
пробудилось чувство их общей со мною родины и веры. Такие угрюмые и дикие, они
тотчас просветлели, заулыбались кротко и, подойдя, продолжили начатый мною стих.
И я подумал, наблюдая за ними: кто знает, очень возможно, что по крайней мере в
одной области старики эти обладают знаниями и мудростью, более основательными и
глубокими, чем наши со спутником знания в любой науке.

Недопустимо, чтобы дети и взрослые
в еврейских домах не знали или почти не знали иврита. Даже если не каждый
ребенок и не каждый взрослый могут понять тексты Торы и молитв до такой степени,
чтобы объяснить их и составить свое суждение, все равно чрезвычайно важно — с
точки зрения и религиозной, и общественной — произносить эти молитвы на языке
наших предков.

Значение особой
одежды

Тема, к которой мы переходим, для
многих, бесспорно, представляется источником затруднений. Рассказывали о
благословенной памяти сэре Моше Монтефиоре, одном из наиболее выдающихся сынов
нашего народа в XIX в., который всегда ходил с
покрытой головой, следуя древнему еврейскому закону. Он не снимал шапки даже на
аудиенциях у королевы. Этой деталью рассказчики хотели подчеркнуть
благочестивость Монтефиоре — качество, которым он действительно
обладал.

Когда мы видим еврея, который
поступает подобным образом, строго придерживаясь своей — особой, традиционной —
одежды или женщину, которая в нееврейской среде носит парик по обычаю набожных
замужних евреек, сам собой отпадает вопрос, причисляют ли они себя к своему
народу — ответ очевиден. В этом — великое достоинство национального костюма.
Столь же ясно, что многие из нас не могут его носить.

Моше Монтефиоре, посетив Россию,
упрекал тамошних своих соплеменников за то, что они отказались от традиционного
платья, которое навлекло на них ненависть соседей. Многие евреи в России и
Польше были вынуждены переменить одежду — как и евреи в других странах. Но завет
Торы звучит так: «Чтобы они делали себе кисти на краях одежд своих все поколения
их и придавали к кисти, которая на краях, голубую нить, и смотря на них,
вспоминали все заповеди Господа и исполняли их.»

Еврей, который носит под верхней
одеждой талит-катан и, одеваясь поутру, всего минуту посвятит созерцанию
голубых кисточек, не проживет дня, будь он школьник, солдат, торговец или
чиновник, чтобы как-то не засвидетельствовать веру, живущую в его сердце. Многие
из нас пренебрегают исполнением этой заповеди, а вот общество масонов во всем
мире научилось понимать и ценить его значение: члены этого общества всегда носят
на одежде особые символические знаки, которые напоминают им везде и всюду об их
братстве и союзе.

Молодежь и авторитет
отцов

«Человек — существо общественное».
Верно. Однако это природное качество привязывает нас только к малым общественным
ячейкам: к семье, роду, знакомым людям. С увеличением численности сообщества,
если предоставить его членов самим себе и своим инстинктам, группа разбредется и
распадется на мелкие частицы. Ясно, что меры, используемые для сплочения больших
сообществ, не основаны на врожденных свойствах человеческой натуры, как,
впрочем, не основаны на них порядки в науке и в трудовой деятельности,
необходимые для цивилизованного существования.

И то, и другое требуют постоянного
воспитания, выработки привычек. Это достигается сознательными усилиями,
применением целой системы запретов и самодисциплины. Наивно ждать от детей и
юношей, что они сами подчинят себя определенным требованиям. В детстве и юности
неопытны все, а вместе с тем порывисты и дерзки.

У юности — пылкое сердце. Жажда
удовольствий, погоня за успехом в жизни, честолюбивые мечты — качества
необходимые и полезные в этом возрасте — заслоняют молодым людям дальнюю
перспективу, не оставляют времени, чтобы глубоко подумать над нуждами всего
народа. У молодых людей обычно нет серьезных знаний, и они не в состоянии
оценить знания старших, плод их опыта, наблюдений и размышлений. Всего того, что
накоплено за целую жизнь стариками, которые десятки лет вели борьбу за
существование и терпели невзгоды. Именно так они пришли к пониманию того, что
необходимо для самого существования нации.

Поскольку это положение вытекает из
самой природы вещей, вряд ли есть смысл в спорах между родителями и детьми,
молодостью и старостью. Куда полезнее и лучше заменить эти споры доверием,
любовью и прочими добрыми чувствами, которые дали бы молодежи столь необходимую
ей опору.

Например, английский народ своими
успехами во многом обязан системе традиционного воспитания представителей
высшего сословия: из рода в род детей посылают в знаменитые школы, где их
воспитывают в духе самодисциплины, уважения к старшим, подчинения
авторитетам.

Еврейская же молодежь нередко
расценивает попытки родителей урезонить своих детей, как тиранию и покушение на
свободу. Молодые люди требуют, чтобы им непременно объяснили и обосновали каждое
действие взрослых, каждую их меру. Но это нелепо и дурно, ибо в определенном
возрасте подобное требование просто невыполнимо. Это все равно, как если бы
личинка шелкопряда потребовала, чтобы ей объяснили, каким она увидит мир, когда
превратится в бабочку… При подобном образе мыслей молодые люди могут легко
распроститься со всеми теми добрыми традициями и образом жизни, которые
сложились благодаря заветам Торы и передавались из поколения в
поколение.

Следствием этого — в силу
обстоятельств, не очевидных для глаза, но совершенно неизбежных — будут
разочарование и крах, а финалом — гибель души, подверженной этому процессу. Вот
почему две части великой заповеди, связь между которыми кажется случайной,
соединены органически — как причина и следствие:

«Почитай отца твоего и мать твою —
чтобы продлились дни твои на той земле, которую Господь Бог твой дает
тебе.»

Наследие предков — выше
разума

Отрицание молодыми людьми
национальных традиций становится особенно опасным, когда родители, отлично
понимающие значение собственного авторитета (даже если он основан на слепой
вере), не понимают великой роли Торы и заветов, унаследованных нами от отцов,
дедов и прадедов.

Они охотно потакают юным
ниспровергателям религиозных законов и традиций, хотя ясно, что этот процесс
проник уже в самую сердцевину национального организма. Дети отрицают веру и
ломают скрепы, а отцы видят в этом всего лишь проявление свободы
«эмансипированного» поколения и поощряют подражание гойской суете, которая
неопытным юным глазам представляется вершиной культуры.

Подобные тенденции и в самом деле
способны погубить нашу древнюю культуру. И депо тут не в личных качествах.
Никакой отец или воспитатель не может извлечь из личного опыта то, что
приобретено нацией за тысячи лет, на всех поворотах ее пути, на всех изломах
исторических судеб. Мы должны избегать наивного самомнения и понимать, что не
все доступно нашему разуму. И если мы не способны проникнуть в глубины
спасительного учения силой собственного разума, не нужно стыдиться следовать
этому учению — хотя бы из доверия к многовековой коллективной мудрости нашего
народа.

Те из нас, кто упрямо стремится
объять своим умом все на свете, забывают, что вся наша мудрость и все наши
знания — не что иное, как обрывки воспоминаний — причем поверхностные и
несовершенные — о впечатливших нас фактах и их последствиях. Понимать же мы не
понимаем по-настоящему ни один из них; так внерассудочно и безотчетно
подчиняемся мы ощущениям голода, холода, страсти — всему, что в нас укоренилось
и развилось, чтобы обеспечить наше существование, благополучие и пользу. Ничто
из всего этого мы не понимаем и не можем до конца
объяснить.

То же и с постижением истоков и
сути всех так называемых законов природы. О большей части этих законов мы узнаем
от других людей, которые преподносят их нам в препарированном и
систематизированном виде. Множество наук вообще создано человеком, и мы не в
состоянии исследовать и проанализировать их содержание и
происхождение.

Что касается фундаментальных
законов жизни, дошедших до нас в преданиях бесчисленных поколений, то их истоки
так же далеки от исследовательских возможностей человека, как и истоки законов
природы.

Думается, истинную свободу воли и
благородство стремлений наша молодежь могла бы продемонстрировать не погоней за
модой, а принятием Торы и ее заповедей, данных нашему
народу.

В своей жизни я не раз был лишен
общества соплеменников на протяжении многих лет. В этих условиях я обретал
утешение и опору в стремлении соблюдать законы Торы, в той мере, в какой это
было доступно моим силам и разуму. Я поступал так отнюдь не из страха перед
возмездием и не потому, что надеялся таким образом спасти душу. У меня было
внутреннее ощущение, в котором я, кажется, не ошибся, что грех любого отдельного
человека падает на все общество: согрешит и преступит закон один — так возникнет
прецедент, который со временем навлечет кару и погибель на весь народ. Ни один
мужчина и ни одна женщина не вправе уйти от этой истины и связанного с ней
страха.

Приближение современной науки к «Господу
вселенной»

Физические и душевные усилия,
которых требует исполнение законов Торы, никак не оправдывают попыток что-то в
них опустить или упразднить. Более того, сами эти усилия имеют самодавлеющее
значение, ибо характер и правота человека проверяются исполнением долга,
требующего мысли и усилий. Чем ревностнее люди исполняют закон, тем более они
его ценят и тем сильнее прилипают к нему на всем своем жизненном
пути.

Ведь и сегодня, независимо от
религии, все истинно верующие избирают для себя жизнь, полную лишений, и
подвергают себя всяческим ограничениям и испытаниям. В годину бедствия и войн,
угрожающих родине, так ведут себя целые народы. Пренебрегая личными интересами,
люди во имя веры проявляют высокую самоотверженность. Прошедшая мировая война
показала, на какие жертвы способна молодежь каждой из стран — участниц войны во
имя защиты своей земли и своего народа. Усилия, которых иной раз требует от
евреев соблюдение законов Торы, не менее велики, но и не менее важны по
последствиям.

В сравнении с этим кажется сущей
малостью такое, например, требование, как взять на себя труд научить собственных
детей благословению перед едой и привить им привычку произносить это
благословение всякий раз, как они садятся за стол. Это и в самом деле малость —
и тем не менее я берусь утверждать, что если наши соплеменники, хотя бы
мысленно, будут повторять эти несколько слов, подобная мера окажется более
действенным актом защиты и спасения, чем победы в войне. Ибо когда еврей
вспоминает это благословение перед тем, как переломить хлеб, и произносит его на
иврите словами, повторяемыми евреями по всему свету с незапамятных времен, он,
где бы ни находился, пробуждает в себе память о братстве и единении со своим
народом, вечным и непоколебимым.

Приобретения и захваты неизбежно
приводят к ответным действиям. За войной рано или поздно следует другая война.
Но пока евреи будут произносить это благословение, садясь за стол, как того
требует закон, Бог оборонит их, и не убоятся они окружающего их сонма народов. И
народы земли тоже признают их за народ. Ибо существование любого народа, племени
и нации желательно, и еврейский народ в этом смысле не исключение. Здравый смысл
и логика, которые оправдывают рождение и существование различных человеческих
сообществ, наделяют нас величайшим правом и великой обязанностью делать все
возможное для сохранения нашей культуры и духовного своеобразия нашего
народа.

Можно, например, смело утверждать,
что наука не существовала бы сегодня, если бы не евреи. Именно евреи с их
богобоязненностью, их стремлением постоянно учиться и учить, их тягой к
постижению глубинной сущности вещей, их ясным разумом, именно они развеяли
пелену тумана, окутывавшего человечество, избравшее ложный путь объяснения всех
явлений природы действиями сонма богов, которые, якобы, вершат все в мире по
своей воле и капризу.

Из всех религиозных и философских
представлений лишь иудаизму — вере, объединяющей евреев, — не нанесен ущерб в
результате прогресса научных исследований. Скорее наоборот — она укрепила себя и
подтвердилась вплоть до самого своего базиса.

Наука совершает свое движение по
бесчисленным тропам медленно и постепенно, — но чем дальше она продвигается в
исследовании флоры и фауны, в анализе фундаментальных явлений тепла, света,
магнетизма, электричества, химии, механики, геологии и астрономии, тем
основательнее она подходит к выводу о существовании во вселенной силы без начала
и без предела. Силы, которая предшествовала всему сотворенному и пребудет после
его исчезновения. Силы — которая исток всего существующего и которая при этом
находится вне границ любого понятия и любой картины, которую человек способен
вообразить или наглядно представить — при всех его способностях исследовать и
описывать все, что касается материи и материальных сил.

Этот общий итог научных открытий во
все времена и во всех странах мира и есть приближение современной науки к идее,
выраженной в нашем гимне «Господь вселенной», возвышенном гимне, благодаря
которому евреи произвели и еще произведут на Земле удивительнейшие
метаморфозы.

Как нет замены нашей религиозной
философии, так нечем заменить и законы нашей морали, за которую мы боролись
поколениями и которую мы отстаиваем сегодня.

В самом деле — среди законов
природы нет действующего более необходимо и более точно, нежели закон, дарующий
жизнь и победу лишь тем сообществам, которые приближаются к иудаизму в области
отношения человека к Создателю, порядка отдыха от работы, в семейных отношениях,
во взаимоотношениях между супругами, родителями и детьми, в исполнении
религиозных обязанностей, в честности и справедливости отношений между людьми,
отношения к чужеземцу. Только так, на основе опыта, народы мира придут к
сознанию, что законы Торы, сообщенные им евреями, и есть единственно возможная
основа правильной, разумной, упорядоченной жизни.

Франц РОЗЕНЦВАЙГ (1886-1929).
Философ. В соавторстве с Мартином Бубером осуществил перевод Танаха на немецкий
язык. Работал над проблемой субстанции еврейства. Основал во Франкфурте
«Свободную еврейскую семинарию». В 36 лет заболел тяжелой формой паралича, но
продолжал творить, сохранив всю силу своего интеллекта. Оказал большое влияние
на интеллигентные круги немецкого еврейства. Суть его философских идей изложена
в работе «Звезда Избавления».

ФРАНЦ РОЗЕНЦВАЙГ: БААЛЬ
ТШУВА

Проф. Андре
НЭГЭР

Летом 1913 года, примерно за год до
начала первой мировой войны, один немецкий еврей решил перейти в христианство.
Поступок этот ему самому казался вполне логичным, поскольку уже несколько
поколений его предков жили в атмосфере ассимиляции.

Хотя к тому времени ему было всего
27 лет, он уже приобрел известность в кругах немецкой интеллигенции как
исследователь и критик немецкого идеализма школы Шеллинга и Гегеля.
Академическая карьера профессора философии была ему
обеспечена.

Интеллектуальная честность привела
его к мысли, что креститься он должен именно как иудей. Поэтому он решил, что
должен услышать, впервые в жизни, еврейские молитвы. Тем более, что близились
Новый год и Судный день. Он попросил, чтобы родители позволили ему
присоединиться к ним, когда они пойдут в синагогу Касселя — города, где родился
он, Франц Розенцвайг.

Характерно, что даже отец и мать,
принадлежавшие к той категории людей, которых в Германии тех времен называли
«евреями на три дня» (ибо про свое еврейство они вспоминали лишь в дни
еврейского Нового года и в Судный день), сочли эту просьбу наглостью. Мать
ответила ему: «Я приду в синагогу и выгоню тебя. В нашей синагоге нет места
отступникам».

Тогда он решил поехать в Берлин.
Там он отыскал скромную синагогу, где первый раз в жизни принял участие в
молитвах Судного дня.

Он вошел в синагогу (как раз в то
время читали молитву Коль нидрэй) человеком, собирающимся принять
христианство, — а к исходу Судного дня стал евреем. С этого момента и до конца
жизни он оставался евреем. Еврейская молитва, которая произносится раз в году,
сделала его, вольнодумца, верующим.

В самом факте возвращения еврея в
лоно иудаизма нет ничего исключительного. Но возвращение Франца Розенцвайга, в
отличие, например, от Натана Бирнбаума, не определялось ни национальными
факторами, ни фатальным стечением обстоятельств, ни еврейскими, ни общемировыми
бедствиями. Он не был, как Гилель Цайтлин, свидетелем погромов, не пережил
Катастрофы. Молитва, простые слова еврейской молитвы в Судный день — вот
что вернуло Розенцвайга к иудаизму.

Одна эта деталь придает его
возвращению к иудаизму особый характер. Но не менее важно и другое. И Бирнбаум и
Цайтлин происходили из домов, в которых соблюдались традиции, и с детства — в
той или иной степени — были знакомы с еврейством. С Францем Розенцвайгом дело
обстояло иначе. Он пережил религиозное потрясение в чистом виде, и этот
переворот совершился в нем под воздействием молитвы Судного дня, в 1913 году в
Берлине.

Переворот — стремительный и
внезапный — конечно не мог (да Розенцвайг этого и не хотел) зачеркнуть
мистические, экстатические, пророческие свойства его натуры. Напротив,
происшедшая с ним метаморфоза стала фундаментом философского здания, которое
Розенцвайг возводил всю свою жизнь, постоянно осмысливая проблему раскаяния,
расширяя и совершенствуя свои построения. Этим он занимался все оставшиеся ему
шестнадцать лет жизни — половину этого срока больным, разбитым параличом,
лишенным сначала способности двигаться, а затем и речи. Именно в эти, трудные
для него годы, невольным затворником в своем доме во Франкфурте, Франц
Розенцвайг реконструировал и совершенствовал здание своего
раскаяния.

Итак, одномоментное событие,
перевернувшее всю его жизнь, послужило отправной точкой для долгого пути.
На следующий же день после того, что произошло с ним в Берлине, он сказал
одному из своих друзей, что не сможет теперь ни есть, ни читать лекции, ни
сочинять книги.

Конечно, он не перестал есть,
писать и читать лекции. Он вел обычную жизнь, которая включает и еду, и труд, и
развлечения, и семейные радости. Жизнь продолжалась — и в здоровье, и в болезни.
И при этом он не сделал ничего такого, что не было бы связано с его новой
ориентацией, с возвращением к еврейству. Он отказался от роли слуги двух господ,
пренебрег академической карьерой и отдал все свои незаурядные способности
иудаизму, выступая как педагог, писатель, переводчик,
философ.

Из трудов Розенцвайга особенно
известен его шедевр — «Звезда Избавления». Это, может быть, единственный образец
классической еврейской теологии, созданной в XX веке. Широкой популярностью
пользуются также его программные статьи на темы еврейского воспитания и
выполненный им (в соавторстве с Мартином Бубером) перевод Танаха на немецкий
язык. Он перевел на немецкий и некоторые стихи Йегуды Галеви, снабдив их
собственными комментариями и примечаниями.

Франц Розенцвайг принадлежит к тем
немногим из баалей тшува, кому удалось вписать трансцендентальный элемент
возврата к религии в имманентную основу повседневной жизни. Или, если
пользоваться терминологией самого Розенцвайга, он не ограничился «обручением».
Вкусив всю полноту мистического счастья, свойственного обрученным, он не
удовольствовался им, но вступил под «свадебный шатер», в «законный
брак».

Раскаяние в смысле возврата к вере
и соблюдению религиозных заповедей обозначается на иврите словом тшува.
Раскаявшийся называется бааль тшува, что дословно означает
«обладатель, хозяин тшувы». Но слово бааль означает также и «муж».
Таким образом, словосочетание бааль тшува можно понимать и как «муж
тшувы»… Ф.Розенцвайг так именно и определил выбранный им путь: он решил
создать для своей тшувы семейный очаг и стал ее верным супругом, который
делит будни с подругой жизни — раскаянием.

Такое превращение единомоментного и
трансцендентального — в имманентную непрерывность, внезапного и субъективного —
в естественный объективный процесс жизни поднимает раскаяние Франца Розенцвайга
до уровня необычной и замечательной конструкции, ибо возврат к религии
охватывает и теорию, и практику.

В чем же на практике выражалось его
раскаяние? Ф.Розенцвайг был одним из крупнейших педагогов Германии.
Сразу после окончания первой мировой войны — прежде чем наставлять других —
он начал учиться сам. Талантливый педагог, он стал воспитывать себя как
еврея. Он начал с азов, найдя себе преподавателей по всем дисциплинам иудаизма.
Герман Когэн ознакомил его с общей концепцией иудаизма, Мартин Бубер — с
хасидизмом и Кабалой; Талмуд он изучал под руководством Йосефа Прегера. Франц
Розенцвайг использовал любую возможность (в том числе свое положение солдата
германской армии в годы войны), чтобы получить представление о неизвестных ему
раньше еврейских общинах.

Он рассматривал еврейство как
общество, состоящее из разных общин, каждая из которых вносит свой определенный
вклад. Преодолев замкнутость академической касты и самодовольство своих
соплеменников в Германии, Розенцвайг открыл для себя культуру обитателей
восточноевропейских местечек, жителей варшавского гетто, сефардских общин на
Балканах. Он признал за еврейством его общественное многообразие и — тем самым —
многообразие еврейства как традиции, теоретической и
практической.

Философ, выросший в атмосфере
рационализма, он вступил в сферы мистики, сферы Кабалы. Он не пренебрегал
еврейскими обычаями, даже самыми элементарными, всерьез изучал Талмуд и, в
частности, открыл для себя важность исполнения практических заповедей еврейской
религии.

Нужно иметь в виду, что внешне
простая динамика его раскаяния, где линии возвращения к вере неуклонно
стремились к вершине, сбегаясь наподобие граней пирамиды, вовсе не была для
Франца Розенцвайга делом легким, продуктом естественного и организованного
движения. Напротив, стройная конструкция его раскаяния выстраивалась из
отдельных рывков, складывалась в. сложной внутренней борьбе и оформлялась в
итоге свободного выбора из многих разных возможностей.

Время от времени, на промежуточных
остановках Розенцвайг признавался, что дело не только в расстоянии, отделяющем
отправную точку от цели. В отдельной жизни, как и во всей истории, действует
закон искажений, которые не поддаются исправлению и необратимы. Нельзя искупить
прегрешения прошлых поколений, нельзя исправить прошлые упущения, нельзя постичь
переселения душ в предшествовавших мирах. Например, он, Франц Розенцвайг, стоит
перед безбрежным морем Талмуда, лишенный необходимой предварительной подготовки.
Или вот перед ним наивный, цельный мир еврейского местечка. И он смотрит
на этот мир как посторонний зритель, чуждый самому языку еврейского народа —
будь то иврит или идиш.

Невозможно овладеть этими мирами,
не погрузившись в них. А познать их по-настоящему можно лишь врожденным
знанием. Неудивительно, что на пути к еврейству Розенцвайгом порой
овладевает ощущение безысходности — свой родной мир он обрел слишком поздно.
Нет, это не тоска и не отчаяние, а объективная констатация того
надбиографического факта, что каждый бааль тшува оказывается в некой
пограничной ситуации.

И тут мы подходим к самому
определению раскаяния в философской системе Франца Розенцвайга. Главная
его идея раскаяния заключена в словосочетании «несмотря на это».
Теоретическую основу того, что бааль тшува имеет возможность
выполнять свой труд покаяния, нельзя отнести к сфере этики, или догматики, или
методики. Само понятие образует среду, внутри которой он безостановочно
мечется.

Основание философского определения
покаяния Франц Розенцвайг нашел в знаменитом изречении мудрецов Талмуда:
«Соблазнов, перед которыми устоят раскаявшиеся, не преодолеть даже
праведникам».

В чем же превосходство кающегося
грешника над праведником? Очень просто: у кающегося, в сущности, нет места; нет
«места» в пространстве, он зависит исключительно от
времени.

Слово «раскаяние» наделено
динамическим содержанием движения, процесса. Эта динамика гонит кающегося в
дальнейшее странствие с любого места, с любого определенного и ограниченного
участка. Бааль тшува всегда в пути. Уже из этого определения
раскаяния ясно, что у подобного пути нет конца.

Мало того, что нет догмы, которая
служила бы ему опорой, что не существует такого «Шулхан аруха», который содержал
бы готовые, полные и окончательные рецепты для решения его проблем. Нет
даже дома, где он мог бы найти наконец такой «Шулхан арух». Бааль тшува —
кающийся, не бааль байт — собственник жилища: он — «муж раскаяния» и
в качестве такового всегда в пути. Не под кровом —
снаружи.

Конечно, раз есть бездомный, должен
существовать и дом, и бааль тшува это понимает, считая, что его дом —
еврейство. Еврейство во всеобъемлющем, традиционном значении слова, еврейство
как религиозный закон, нашедший свое выражение в «Шулхан арухе»; еврейство как
общественное Царство Божье, традиционно выраженное в синагогах и в особом
устройстве еврейских общин; еврейство в качестве реальной истории,
овеществленной в перманентном противостоянии Эрец-Исраэль и
диаспоры.

Дело, однако, в том, что, хотя
бааль тшува признает и считает традиционное еврейство своим домом, пути
его всегда пролегают снаружи. Путь — в его динамическом значении, в
значении незавершенной дороги.

Надо признать, что эта
незавершенность таила в себе опасность эклектизма. Опасность настолько серьезную
и реальную, что возникло сомнение, может ли само раскаяние Розенцвайга служить
примером и образцом?

Некоторые оправдания Розенцвайга,
касающиеся несовершенной формы его раскаяния, кажутся иным критикам деланными и
даже наивными. К примеру, различие, которое он пытался провести между письмом на
житейские и на духовные темы в субботу. Писать на житейские темы в субботу —
нельзя, на духовные — можно. Или его ответ тем, кто спрашивал, возлагает ли он
тфилин: «Еще нет». Как, равно, и выдвинутый им принцип исполнения
религиозных заповедей. Критерием здесь служит не обязанность самой заповеди, а
способность выполнить ее.

Незавершенность раскаяния
действительно привела к тому, что Франц Розенцвайг далек от всех принятых в
еврейском обществе категорий. И однако же, на мой взгляд, его критики допускают
ошибку, отказываясь замечать, что неполнота проистекает не от уступок,
компромиссов, эклектизма или дилетантства, а как раз от максимализма его
требований к себе и объективной невозможности их
удовлетворить.

Именно поэтому раскаяние Франца
Розенцвайга стало одним из самых характерных и существенных духовных событий
XX века. Незавершенность придает
возвращению Розенцвайга к иудаизму совершенно особенные
черты.

В частности, надо иметь в виду, что
главный момент его покаяния не связан, как бывает у большинства, с вопросом,
куда направить поиск: к какой конечной цели и каков заключительный этап
пути.

Для Розенцвайга главным был другой
вопрос: откуда проистекает усилие, побуждающее человека выйти в путь из исходной
точки, которая, в сущности, для самого пути никакого значения не
имеет.

Это значит, что в раскаянии Франца
Розенцвайга центр тяжести отнесен не на конец, а на начало. И действительно, в
соответствии с диалектикой мировой истории в Танахе, истинность и вечность форм
грядущего торжества Царства Божьего на земле проистекают из истинности и
вечности начального акта — Сотворения мира.

Откуда явился Франц Розенцвайг,
когда он вошел в берлинскую синагогу в тот Судный день? С точки зрения еврейской
— из ниоткуда: из сознательной и преднамеренной ассимиляции, длившейся к тому
времени столетиями; из полного невежества во всем, что относится к еврейской
традиции, еврейской культуре, еврейскому народу; из толщи предрассудков,
провозгласивших еврейство реликтом допотопных времен, не заслуживающим даже
того, чтобы храниться в архиве человеческой культуры; из великого искушения
христианства и западноевропейской цивилизации, которое никак не позволяло
предугадать, что Франц Розенцвайг когда-либо от них
спасется.

В тот морозный день он вышел из
«ниоткуда» — из мирового хаоса. Отсюда и суть идеи, выраженной словами «несмотря
на это». Как кающийся вы никогда не придете в свой дом, и тем не менее… И тем
не менее не отчаивайтесь.

«Не могу сказать, что я возвратился
домой, — пишет Розенцвайг матери, — но отделяющее нас расстояние не суть важно,
пока мы знаем, где обретем друг друга». Понятия «тут» и «там» у него не статичны
и не окончательны. Их взаимовлияние, взаимовлияние понятий «вне дома» и «внутри
его», понятий «откуда» и «куда» — как раз и характеризуют кающегося. Именно это
взаимовлияние позволяет ему совершить свой незавершимый путь вне дома. И тем не
менее — вопреки всему — приобрести в этом доме место, которое не дано даже тому,
кто следует путем истинным — даже полному праведнику. И грешником дано тебе
возвратиться к отчему столу, если только в грешности твоей найдется сокрытый
отклик на зов, обращенный к еврейскому естеству в тебе. Вот твое место за отчим
столом в ночь пасхального сэдера.

Понятию раскаяния в философской
системе Франца Розенцвайга присуще, таким образом, значение отклика, призыва к
разговору, к диалогу. Его система предлагает лишь ответы, но не решения, ибо
решение есть механический итог некоего теоретического и последовательного
анализа, тогда как ответы есть живая часть живого и непреходящего диалога.
Окончательное решение исчерпывает вопрос и ставит на этом точку. Ответ будит в
вопрошающем новые вопросы. И кто же больше подходит на роль ответчика в этом
диалоге, чем бааль тшува — ответчик перед Богом?

И далее. Раскаяние представляет
собой не только признак жизни настоящей, динамичной, но и служит, по Францу
Розенцвайгу, яркой приметой жизни вечной, побеждающей смерть. Известно, как
интенсивно размышлял Розенцвайг над идеей смерти, дав оригинальную формулировку
диалектической связи между жизнью и смертью — и это при условии, что
значительная часть его собственной короткой жизни была, в сущности, борьбой со
смертью. Его книга «Звезда Избавления» начинается со смерти и завершается
призывом к жизни. В этой диалектической системе раскаянию принадлежит
центральное место, ибо раскаяние — уже само по себе — есть призыв к
жизни.

Искупление порой требует смерти, по
слову: «Искупают смерть и Судный день». Однако раскаяние в чистом значении
понятия всегда требует только жизни. Ведь у вас нет другой — как только в жизни
— возможности исправить, спасти, вернуться. В жизни, с ее помощью и благодаря
надежде жить.

«Покайтесь и живите, ко Мне
обратитесь и живите!» — эти слова, произносимые на исходе Судного дня, выражают
суть дела. В них подчеркнуто не искупление грехов, а именно
раскаяние.

«Покайтесь и живите!» — этот
возглас заключительной молитвы взлетает эхом и в последних словах «Звезды
Избавления». Этот призыв, который возводит в степень духовной квинтэссенции
Судного дня не искупление, не пост, не самобичевание и не исповедь, а возврат к
жизни, — вполне вероятно, что именно он и потряс Франца Розенцвайга в тот
морозный день 1913 года в берлинской синагоге и сделал его другим человеком.
Человеком, который из глубины своих метаний вынес единственный в своем роде
ответ на вопросы раскаяния, вошедшие в историю и жизни и духовной культуры
еврейского народа.

Эти слова Танаха и традиционной
еврейской молитвы вернули к еврейству не одного только Франца Розенцвайга. Они и
сейчас продолжают побуждать к раскаянию, пополняя ряды его многочисленных
последователей и учеников.

МИЦВОТ В ТРАКТОВКЕ
Ф.РОЗЕНЦВАЙГА

Проф. Ицхак
Гайнеман

Отдельные высказывания Розенцвайга
по поводу обязательной силы религиозных заповедей (мицвот) рассыпаны по
страницам всех его сочинений. Изложить и резюмировать эти высказывания довольно
просто. Куда сложнее выразить его общую концепцию мицвот как таковых. Он
и сам признавал, что в его главном труде «Звезда Избавления» нет исчерпывающего
ответа на этот вопрос. Первые десятки лет своей жизни он собирался посвятить
изучению Торы и лишь потом — под старость — написать отдельную книгу о
мицвот. Ясно, что этот пробел никак не восполняется его редкими
замечаниями в комментариях к переводу произведений Йегуды Галеви, в статьях и
письмах.

И все-таки детальный анализ
позволяет выявить особенности данной Розен-цвайгом трактовки мицвот и
связь между этими представлениями и всей системой его философских
взглядов.

Тора в широком своем значении
(включая обычаи наших предков, обязательные и для потомков) — не «кодекс», не
свод законов, а заповедь — мицва. Причем мицва эта обращена ко
всем, а отнюдь не только к евреям.

Правда, Розенцвайг, защищая членов
партии «Поалей Цион» от нападок некоего либерального немецкого раввина,
указывал, что они выполняют мицвот и, следовательно, превосходят так
называемых «немецких граждан Моисеева вероисповедания», к которым принадлежал и
вышеупомянутый раввин. Однако столь же очевидно, что Розенцвайг не одобрял и
пути «Поалей Цион», основанном на «безбожнической теологии» юных
сионистов.

Заповеди Торы — религиозные и
вытекают из «перманентного Откровения», которого удостоен народ Израиля. Они
берегут в наших сердцах три принципа, присущие высшим религиям: принцип
Сотворения мира, принцип Божьего Откровения и принцип Избавления. Этим трем
принципам и посвящено религиозно-философское сочинение Розенцвайга «Звезда
Избавления». По его мнению, эти принципы признает и христианство не только в
своей догматике, относительно которой Розенцвайг хранит почти полное молчание,
но и в своих заветах. Особенность «Звезды Избавления» как раз и состоит в
последовательном сравнении путей исполнения заповедей представителями двух этих
религий. При этом сравнение вовсе не сводится к апологетике, что характерно,
например, для Йе?уды Галеви, который однажды заметил, что имя Его, прославляемое
евреями, оскверняется уже тем, что его произносят
христиане.

У Розенцвайга иная цель:
проследить, каким образом «вечный народ», продолжая следовать своим особым
путем, сохранял эти принципы своим, особым способом, особым же способом подчинив
им все свое существование.

Суббота

Трактовка Розенцвайгом субботы
принципиально отлична от взглядов по этому вопросу Германа Когэна, его учителя.
По мнению Когэна, суббота приобрела свое подлинное значение лишь в книге Дварим
(Второзаконие), пятой книге Пятикнижия — в стихе, где оригинальный текст десяти
заповедей дополнен словами: «… Чтобы отдохнул раб твой и раба твоя, подобно
тебе самому». Теми же словами — «подобно тебе самому» — нам заповедано возлюбить
ближнего своего.

Таким образом, главное
предназначение субботы — даровать полное правовое равенство всем людям. Верно, и
Ко?эн подчеркивает: из стиха «И назовешь субботу усладою» следует, что суббота
«не только социально-политическое установление, но и вершина религиозного
чувства». Но в чем проявляет себя это качество субботы — Когэн не
объясняет.

Квинтэссенцию таких взглядов Когэна
Розенцвайг мог найти в маленькой статье Нехемьи-Цви Нобеля, ученика Когэна,
которая была опубликована в сборнике «Социальная мораль в иудаизме». Нобель,
конечно, ограничил себя исключительно этой задачей — подчеркнуть в описании
субботы ее социальный аспект. Но даже и он, удостоенный той «добавочной души» —
душевного подъема, каким суббота оделяет тех, кто ее соблюдает, — указал на
особенность, отделяющую еврейскую субботу от выходного дня, введенного у всех
народов мира: для них это день отдыха после шести дней утомительной работы; для
нас — праздник в память о том, что в этот день было завершено Сотворение
мира.

С другой стороны, в характеристике
нашего дня отдыха, которую дал р.Шимшон-Рефаэль Гирш, социальный аспект почти
полностью отсутствует если не считать мимолетного замечания о «субботе,
уравнивающей всех нас».

Розенцвайг следует по пути Гирша:
«Освящение дня отдыха тихим вслушиванием в Глас Божий, — пишет Розенцвайг, —
должно быть общим для всего дома. Нельзя мешать суетой Господнему веленью; даже
рабу с рабою положен покой. Ибо только тогда, когда досуг распространится и на
них, дом избавится от шума буден и достигнет мира и
покоя».

Суть субботы, таким образом, не в
восстановлении сил для труда. Поэтому-то наш день отдыха — последний, а отнюдь
не первый среди дней недели.

Так у Розенцвайга получает
доступное «философское» объяснение принцип галахи: «Будни готовят субботу» и
духовное песнопение: «Шесть дней служения Тебе рабами
Твоими».

И Гирш, и Розенцвайг стремятся
приблизить сердца своих читателей не к идее субботы, а к ней самой. И это
понятно. В жизни большинства немецких евреев субботний досуг не был
освобождением от душевной суеты и тяжелой работы, тем более, что следующий,
воскресный, день, являющийся общеобязательным государственным днем отдыха,
узурпировал некоторые социальные функции субботы.

Но эти черты сходства во взглядах
Гирша и Розенцвайга лишь подчеркивают их принципиальные расхождения. Гирш, в
противовес реформистам, подробнейшим образом излагая субботние запреты, исходит
из принципа, на котором он основывает всю свою трактовку мицвот: человек,
прерывая свою созидательную работу в соответствии с волей Создателя, показывает
тем самым, что свою, человеческую, деятельность он подчиняет воле Божьей. Так
прекращение наших трудов в субботу накладывает печать святости на всю нашу
созидательную работу в будни.

Розенцвайг считает, что отходит от
«старой» концепции мицвот, поскольку, по его мнению, «теперь уже не
запреты, но предписанные наряду с ними позитивные поступки определяют характер
мицвот. Даже запреты становятся позитивными благодаря тому, что ты
остерегаешься их нарушить. Запрет трудиться в субботу соблюдают ради обязанности
находиться в покое».

Это позитивное веление Розенцвайг
находит в следующих словах пророка: «Если ты удержишь ногу свою ради субботы…
и почтишь субботу отказом от прихотей своих и пустословия». И совместная
субботняя трапеза, замечает Розенцвайг, объединяет членов семьи не благодаря
застольным разговорам, а благодаря тому, что все слушают слово главы семьи. Так
суббота становится «семейным днем». Чтобы соблюсти этот покой, Розенцвайг
обращался к своим знакомым-христианам с просьбой не оставаться у него на
субботу, а если кто-то придет в этот день — не нарушать субботнего
отдыха.

При определении характера и
значения субботы Розенцвайг исходит не только из Танаха, и в этом он сходен с
Гиршем. Но если последний подчеркивает прежде всего ограничения, наложенные
нашими законоучителями, чтобы с их помощью укрепить соблюдение запретов Торы, то
Розенцвайг обращается главным образом к тем правилам (введенным на протяжении
веков), идея которых — укрепить в священном для нас дне его позитивную основу.
Вот почему для Розенцвайга так важна практика еврейского народа, выковавшего
субботу в соавторстве с самим Всевышним.

Именно суббота, подчеркивает он,
благодаря чтению Торы и завершению этого чтения в неизменных одногодичных
пределах, определяет цикл «еврейского года», «года Торы». Как даны еврею понятия
о Боге, о человеке, о вселенной, так дарован ему и свой, еврейский год —
особенность которого в равнозначности всех суббот. Равнозначности, возвышающейся
над всплесками радости и печали, которые приходят и уходят вместе с днями
еврейских праздников.

Только на основе всей совокупности
духовного творчества евреев (и особенно — введенных ими молитв) можно постичь
полное значение субботы, включающее — помимо ее содержания как дня отдыха — три
фундаментальных идеи религиозного мировоззрения: Сотворение мира, Откровение и
Избавление.

По концепции Розенцвайга, суббота
есть память о Сотворении мира — в совершенно оригинальном смысле: «Весь год мы
рассматриваем сквозь призму Сотворения мира». По мнению Розенцвайга, Сотворение
мира есть основа формаций праздников, как мир есть основа всех наших
переживаний. «Подобно тому, как Создание всей вселенной предшествовало тому или
иному частному событию в ней, так суббота предшествует праздникам, воссоздающим
перед нами определенные события. Поэтому главу из книги Брейшит (Бытие), которая
открывается стихом: «И совершены были небо и земля», читают в вечер по
наступлении субботы и в синагоге, и дома при свете субботних свечей, дабы
освятить субботу над хлебом и над вином, из коих черпаем мы силу нашу и
веселье».

Однако, поскольку небо и земля «уже
совершены к шестому дню и далее не прибавилось им ничего, что не было бы уже
сокрыто в них», в субботе заложена не только идея Сотворения мира, но и идея
Откровения. И если в канун субботнего дня мы вспоминаем Сотворение мира, то
наутро поем: «Да радуется Моше дарованной ему доле». И в кидуше, и в
благословениях, произносимых перед чтением Торы, мы упоминаем про избрание
нашего народа Тем, Кто даровал нам Тору и «дал нам жизнь
вечную».

Это упоминание «жизни вечной»
подводит нас к рубежу, отделяющему Сотворение мира и Откровение от Избавления. И
в послеполуденной субботней молитве мы называем народ Израилев «народом единым,
народом Единого (Бога) «. И здесь пробуждается весь священный экстаз,
пронизывающий его (единство) в устах молящегося еврея и приближающий наступление
«Царства Божьего на земле». Через это единство Господь Бог объединяется со своим
народом, а народ Его — с человечеством в вечное единство». И «песнопения во
время последней из трех обязательных в субботу трапез в надвигающихся сумерках,
— трапезы, в которой участвуют и юноши, и старцы — насыщены хмелем грядущего
Мессианского будущего».

Однако Сотворение мира, Откровение
и Избавление присутствуют в субботе лишь косвенно, не составляя ее содержания.
Поэтому суббота не выходит за структурные рамки года. Более того, именно суббота
и есть основа цикла еврейского года.

Праздники

Три праздника — Пэсах, Шавуот и
Сукот — отражают историю еврейского народа как тему Откровения. «В них в трех, —
пишет Франц Розенцвайг, — народ шагает по натуральной и вечной земле года —
шагом вечной истории. Ибо лишь на вид эти дни — дни воспоминания о бывших
когда-то событиях. На деле в каждый из праздников произносится то, что в тот же
праздник было произнесено перед всеми его участниками впервые: навеки да будет
человек рассматривать себя так, как если бы он сам вышел из Египта.
Возникновение народа, его духовный строй, его вечность — все это обновляется из
поколения в поколение, а по сути — из года в год».

Праздник Пэсах знаменует время
нашей свободы, т.е. время нашего возникновения — ибо сам факт освобождения из
рабства сделал сынов Израиля народом. Но как Сотворение мира было началом,
имевшим цель, так была эта цель и у народа при самом его рождении. Потому этот
праздник содержит в себе как бы конспект всей нашей истории: в каждом поколении
ополчаются на нас, дабы изничтожить, и всякий раз Господь Бог дарует нам
избавление от врагов наших.

И когда мы говорим словами
пасхальной Агады: «Если бы только вывел Он нас из Египта — и того
предостаточно», — то Господь Бог так не считает. Именно поэтому мы читаем на
Пэсах «Песнь песней», в которой содержится намек на Божественное присутствие во
всем, что происходит на земле. На это же — и на грядущее Избавление — намекают и
слова пророка Йешаягу, которые мы читаем в последний день Пэсаха: «И выйдет
побег из ствола Ишая». Наконец, в этом смысле следует понимать и слова «В
следующем году — в Иерусалиме!», которые мы произносим в конце пасхального
сэдера. Мы наливаем бокал пророку Элиягу, который обратит сердца отцов к
детям и сердца детей к отцам их, дабы безостановочно струилась река крови
навстречу грядущему рассвету. В силу всех этих причин Пэсах стал любимым в
народе праздником, вобрав в себя и содержание двух других главных праздников —
Шавуот и Сукот. Пасхальный сэдер — главная среди всех трапез еврейского
года.

Тема свободы, которая освещает
сэдер, отражена не только в традиционной позе его участников — в
полулежачей позе вольных людей древности, — но прежде всего в том, что четыре
традиционных вопроса о сущности праздника задает самый младший из детей, к нему
же обращено и слово главы семьи: каждый и всякий, кто физически принимает
участие в празднике, должен быть приобщен к нему и
духовно.

Праздник Шавуот, хотя и связан с
Пэсахом 50-ю днями «счисления омэра» (сфират гаомэр), ограничен чудом (а
вернее, двумя чудесами) на горе Синай: явлением Бога и дарованием Торы. В нем
почти полностью отсутствует намек на события, ему предшествовавшие и
последовавшие; все ограничено идеей «двуединства» народа Израилева и Бога его. И
уж вовсе нет в празднике Шавуот намека на грядущее
Избавление.

Праздник Сукот напоминает нам о
странствиях сынов Израилевых, устремившихся в страну своего отдохновения. Но
поколение, дошедшее до горы Синай, не достигло конца пути.

Отсюда — два аспекта праздника
Сукот. С одной стороны, это — срок «веселья нашего», время высочайших наших
надежд. В этот праздник мы возглашаем словами пророка: «В тот день Господь будет
един и имя Его единое». Этими словами мы завершаем наши ежедневные молитвы,
этими же словами мы в праздник Сукот завершаем «год Торы».

Однако надежда на Избавление
остается не более, чем надеждой. Как хрупкая сука напоминает нам о том,
что «и наше нынешнее жилье, которое вводит нас в искушение проникнуться чувством
покоя и надежного существования, на деле всего лишь походный шатер», так и
Избавление отнюдь не присутствует сейчас. Как в будни вкраплена суббота, так и
конец «года Торы» должен быть вкраплен в начало нового цикла; и еврей, опекающий
этот перевал, навеки будет именоваться лишь «женихом» Торы, но не «мужем»
ее.

Недаром именно в праздник Сукот
заведено читать книгу «Ко?элет» (книгу Екклесиаста), книгу сомнений. Благодаря
этому внесено в самый праздник, т.е. опережено то послепраздничное отрезвление,
которое наступает, когда мы вдыхаем аромат праздника. Этот праздник
Избавления — всего лишь праздник наших странствий в
пустыне.

Но зато привносят Избавление в саму
действительность гаямим ганораим — десять «страшных дней» в преддверии
Судного дня. Розенцвайг переводит это название как «дни Доблести» («Доблесть» —
один из титулов Бога). Шофар, рог, в который трубят на Рош-Гашана,
еврейский Новый год, превращает этот день в день суда. Однако суд вершится
не над человечеством в целом, но над индивидуумом: на Рош-Гашана
выносится решение суда (и скрепляется в Судный день печатью) о делах
конкретного человека за год. прошлый и определяется его участь на год
будущий.

Так год становится полномочным
представителем вечности. Год принадлежит каждому индивидууму, и индивидуум
принадлежит году. Гаямим ганораим не отражают события из исторической
жизни еврейского народа, подобно праздникам Пэсах, Шавуот и Сукот. «В эти дни, —
пишет Розенцвайг, — мы молимся вместе со всеми грешниками». «Грешники» —
имеются в виду грешники всех народов мира. И слова «мы молимся» и «мы согрешили»
не несут узконационального характера.

Грехи, об искуплении которых мы
просим, не есть какие-либо особые проступки, что отделяют нас от всех прочих
народов на земле. Мы просим простить лишь общечеловеческие прегрешения,
поименованные в списке грехов. Но и сам этот список представляет нечто большее,
чем просто перечень: это извлечение грехов из мрака на свет путем высвечивания
всех закоулков и тайников человеческой души. «Очищения» же мы испрашиваем только
за грехи, совершенные нами «перед Господом Богом». Согрешивший перед ближним и
обязан у него просить прощения.

И лишь после того, как отменой
«всех обетов» своих приобретает он подобающее смирение, человек предстанет — как
блудный сын, а не как ведающий пути Его — перед Тем, Кто дарует отпущение своим
детям, ибо «заблуждение всего народа — по неведению». И облачается он в
белоснежные одежды смерти — но не как готовящийся к смерти, или в день свадьбы,
или в ночь сэдера, на пиру с вином и песнопениями — а чтобы одиноко
предстать перед Богом своим. Так, как предстанет он пред Ним в день смерти,
обернутый в этот погребальный саван.

Только в два этих страшных дня он
преклоняет колени и падает ниц пред Богом своим — не прося о прощении грехов, но
вспоминая то мгновение при священнослужении в Храме, когда первосвященник
произносил вслух четырехбуквенное Великое и Грозное имя Его. Еще вспоминает он
срок Избавления, когда «пред Ним преклонится все сущее».

Мы верим, что эта
«общественно-одиночная» молитва будет услышана Всевышним, «дарующим милосердие
тысячам», так что человек, обративший лицо свое к Богу, завершает молитву
заключительным признанием: «Сей Бог, Бог любви — Бог
единый».

Заключение

Насколько велики трудности, с
которыми сталкиваешься при изложении систевы взглядов Франца Розенцвайга,
настолько же трудно определить ее ценность. На то есть особые причины. Сам
Розенцвайг не считал свою трактовку мицвот окончательной и неизменной.
Чем дальше развивалась система его взглядов за двадцать пять лет размышлений,
все более приближаясь к традиционной еврейской, тем яснее он чувствовал, что
процесс этот будет продолжаться. В частности, Розенцвайг был уверен, что
разбитый им для себя шатер приблизится к дворцу традиционного
иудаизма.

Таким образом, его систему взглядов
никак нельзя считать монолитной. С другой стороны, необходимо учитывать, что
произошедшие в ней сдвиги и изменения коснулись лишь деталей. Сдвигов в основах
его взглядов не произошло — с самой поры его обращения к иудаизму. По каким же
критериям в таком случае судить об этих основах?

По мнению Розенцвайга, мицвот
соблюдаются по трем причинам: а) из желания принять на себя бремя Торы; б)
из нашей преданности еврейскому народу и его образу жизни; в) из религиозной
страсти, толкающей на богоугодные дела.

Розенцвайг, бесспорно, придает двум
последним мотивам не меньшее значение, чем первому, доминирующему в сознании
рядовых евреев. В двух же последних он отводит особую роль инициативе
индивидуума и проистекающему отсюда чувству
удовлетворения.

Ясно, что различие между подходом
Розенцвайга и подходом традиционно-еврейским непринципиально, оно состоит лишь в
различной акцентировке одних и тех же мотивов. Эти же три причины определяют
поведение любого еврея, верного своей религии. Приведем, к примеру, слова
р.Хисдая Крескаса о том, что уже одних таких мотивов, как любовь к Богу и
стремление насладиться сиянием Божественного присутствия, посылаемым в
вознаграждение за наши дела, достаточно, чтобы определить наше
поведение.

Собственно, никто не установил
заранее, как соотносятся эти мотивы между собой, и если Розенцвайг придает
особое значение нашей личной инициативе, то он при этом опирается на мнение
наших благословенной памяти мудрецов и кабалистов. Так что при всей ее
индивидуальности и своеобразии трактовка Розенцвайгом мицвот не выходит
за рамки общих усилий еврейского народа постичь их умом и
сердцем.

Что касается его трактовки и ее
отличия от представлений мыслителей XIX в., то тут следует учитывать и
изменение исторических условий, и его особый подход к
иудаизму.

Розенцвайг — бааль тшува. Он
соблюдал мицвот не как вернувшийся к тому, чем жил в начале жизненного
пути (ему не к чему было возвращаться…), но потому, что придавал особое
значение самому еврейству, считая его един-стенным в своем роде сообществом,
выделяющимся не просто своим вероучением (как различные христианские церкви), но
и отличиями самого общего, принципиального характера.

Впрочем, в смысле возврата к
признанию общееврейских принципов покаявшимся может считаться все поколение
Розенцвайга — поколение западных евреев, столь отличное от поколения
эмансипации, да и большинства философов средневековья.

Ценя прекрасные народные обычаи,
Розенцвайг ставил свое понимание еврейства выше того, что он называл
«великолепной нищетой XIX века». Нищетой, понимаемой в том
смысле, что она ограничивала еврейство несколькими принципами или заповедями
Торы и законоучителей, оставляя без внимания народную, практическую традицию.
Такой, например, была концепция р.Ш.-Р.Гирша, которую Розенцвайг уподобил
«зданию тесному и непривлекательному, несмотря на всю его
роскошь».

Даже если признать, что Розенцвайг
придает излишне большое значение народным обычаям, его трактовка останется более
цельной и близкой еврейству в его надисторическом смысле, чем взгляды
большинства его предшественников из числа западных приверженцев
просвещения.

И вторую особенность системы
Розенцвайга — место, которое отводится в ней независимому суждению и объективным
факторам — следует рассматривать, исходя из его личного опыта и опыта его эпохи.
В отличие от большинства религиозных евреев, во все века размышлявших, какое
место должно быть отведено общему образованию, не рискуя поколебать устои
традиционного еврейского уклада жизни, Розенцвайг, воспитанный на нееврейской
культуре, задался совсем иным вопросом: какое место отвести иудаизму в
мировоззрении, основанном, главным образом, на методах и воззрениях,
преобладающих в христианском мире.

И если в его трактовке Танаха
встречаются утверждения, которые удивят религиозного еврея, то не надо забывать,
что с методологической точки зрения Розенцвайгу предшествовали такие великие
еврейские комментаторы Танаха, как р.Аврагам Ибн-Эзра и р.Шмуэль бен Меир
(Рашбам), и что в основах своей концепции он подходит к библейскому иудаизму
значительно ближе, чем средневековые эпигоны Аристотеля. Он не только согласен
со своим учителем Когэном, что «Аристотелев бог, при всем к нему уважении, никак
не есть Бог евреев», но считает, что и бог Платона с его стремлением к добру
далек от «Бога Аврагама, которого, — по слову Кузари, — взыскуют души» и Который
желает не одних лишь нравственных поступков, но «освятил нас заветами
Своими».

Христианские теологи, известные
Розенцвайгу с юных лет и ценимые им, тоже признавали разницу между философским и
религиозным осмыслением Бога. Но если христианские теологи настаивали на том,
что место размышлений и анализа должна занять вера и что смертный человек может
во всем положиться на «сына божьего», то Розенцвайг стоял на позициях иудаизма —
особенно по вопросу о центральном месте мицвот, которые связывают «Бога,
дарующего Тору» и Его «детей-зодчих», ставших сотрудниками Его в выработке
нашего образа жизни.

Франц Розенцвайг никогда не писал
для тех, кто требует от исцелителя панацеи для души и рассчитывает на полное и
немедленное излечение. Он сам блуждал и сомневался всю жизнь — и обращался к
блуждающим, утвердив свое право и свой стиль духовного поиска на базе нашей
религии.

Розенцвайг не учил, как Гирш,
ревностному соблюдению мицвот. Но как раз тем, кто в той или иной мере
признавал доводы современных наук и перед кем Гирш захлопнул двери, Розенцвайг
указал дорогу навстречу Торе и раскаянию. Указал и своими мыслями, и всей своей
жизнью.

СЛУШАНИЕ

Франц РОЗЕНЦВАЙГ

Вот оно «я». Одинокое человеческое
«я». Пока только еще раскрылось, лишь впитывает, воспринимает — пустота,
лишенная содержания и сущности, одна лишь готовность воспринимать олицетворенный
слух.

В глубину этого покорного слушания
падает — первым содержанием — мицва, заповедь. Призыв услышать, личное
обращение по имени собственному и Знак уст Бога говорящего — все это лишь
преамбула. Ее звуки предваряют каждую мицву, но целиком и в полном
оглашении звучит эта преамбула перед той мицвой, что не только есть
высшая среди всех, но — по правде — единственная, суть и смысл всех мицвот,
которые могут изойти из уст Бога. Какова же она, эта первая среди
мицвот?

Мицва
«возлюби»

Ответ на этот вопрос известен всем;
миллионы голосов твердят его изо дня в день: «Возлюби Бога твоего Господа всем
сердцем твоим и всею душой, и всей сущностью твоей».

«Возлюби»!? Уже здесь скрыт
глубочайший парадокс: разве мыслим приказ любить? Ведь любви и в самом деле не
прикажешь: не может кто-то третий приказом навязать любовь. Ибо завет любви
может исходить только из уст любящего.

Лишь любящий, но он —
действительно! — может сказать и говорит: возлюби меня! В его устах завет любви
не есть веление со стороны, но глас самой любви. Любовь любящего не выказывает
себя никакими другими словами, только этим заветом любви. Все же прочее — не
выражение любви, а заявление, сообщение о ней.

Но сообщение о любви и чрезвычайно
убого в сравнении с прямым ее выражением, и следует после — по свойству всех
сообщений, то есть еще и запаздывает, не поспевая за самим предметом. Такому
сообщению полагалось бы кануть в пустоту, если бы возлюбленная, навеки преданная
своей любви, не простерла ему навстречу своих объятий.

А вот завет, выраженный в форме
императива — на языке повелительного наклонения, неопосредствованном, высеченном
из мгновения и в то же мгновение отлитом в речь (ибо веление и рождается, и
требует исполнения одномоментно) — этот призыв Любящего: «Возлюби Меня!» есть
идеальное выражение любви, чистейший ее язык.

В отличие от изъявительного
наклонения, вся фактическая и объективная база коего в прошлом, отчего самая
чистая его форма прошедшее время, повелительное наклонение есть чистейшее
настоящее время, не предваренное ничем. Ни действием, ни даже
мыслью.

Императив не знает никакого расчета
на будущее, он требует немедленного воплощения. Если б он подразумевал будущее
время или «вечность», это была бы не мицва и веление, а
закон.

Закон считается с временами, с
будущим, с постоянством. Мицва знает только сию минуту; она подразумевает
исполнение в самый момент звучания, и если ему присуще нечто от завораживающей
силы подлинного приказа, то совершается и это.

Мицва и закон

Мицва,
таким образом, есть чистое настоящее время. Даже если любая из мицвот
(при условии, что ее рассматривают только снаружи и в определенном смысле
постфактум) может быть и законом, то одна эта мицва, заповедь любви,
законом не может быть никак. Другие мицвот могут влить свое содержание и
в форму закона; лишь одна эта не поддается подобному переливанию. Ее сути
отвечает лишь форма мицвы — форма непосредственного присутствия и
единства сознания, выражения и ожидания исполнения. Потому-то, будучи
единственной мицвой, выраженной в стерильно чистом виде, она и является
верховной по отношению ко всем другим.

И повсюду, где главенствует она,
заповедями становятся и все прочие веления, которые — в ином случае и с точки
зрения внешней — могли явиться бы и в форме законов. А посему, именно ввиду
того, что первое слово Бога раскрывающейся пред Ним душе звучит: «Возлюби…», —
все, что дальше Он открывает языком закона, само собой становится словом,
«которым Я обязываю тебя сегодня», все превращается в исполнение
одной-единственной мицвы: возлюби Его. Все Откровение оказывается под
знаком великого «сегодня»: «сегодня», — велит Господь, и сегодня вы послушаетесь
Его. Это то сегодня, в котором пребывает любовь Любящего, — «сегодняшнее»
веление мицвы.

ЗОДЧИЕ

Франц РОЗЕНЦВАЙГ

… Удивительно: едва Вы (Мартин
Бубер) переходите к другой стороне проблемы — «что мы обязаны делать», то есть к
мицве, Вы оставляете мицву, а с нею заодно и нас в тех путах,
которыми связало ее девятнадцатое столетие, как связало оно Тору. То, что Вам
мнится мицвой в законном ее обличье, — есть нечто странное.
Неудивительно, что все Ваши усилия понять эту, Вами же созданную, конструкцию,
не принесли никаких плодов. Тогда Вы, по сути, повернулись к этому феномену
спиной, не усмотрев другого долга перед самим собою и перед нами, вопрошающими,
как признать его с почтением, но и с полным равнодушием.

Так вот: разве это подлинная
еврейская мицва? «Вечный устав поколениям вашим»? Та мицва,
которую осмысливали, переживали, твердили и воспевали эти поколения,
заповедь дней жизни и дня смерти, скрупулезная и возвышенная, прозаическая и
овеянная легендами, одетая ореолом субботних свечей и пламенем костров, на
которых евреи принимали смерть в освящение имени Его? Саженец, который огородил
раби Акива и который пытался вырвать с корнем Элиша бен-Авуя; колыбель, из
которой дезертировал Спиноза; лестница, по которой Бааль Шем-Тов поднялся в
выси? Мицва — возвышающая и возвышенная (но никому не достигнуть ее
края), и вместе с тем — способная обернуться в любой момент еврейской жизнью и
еврейским лицом?! Не есть ли мицва, о которой судите Вы (тут же замечу:
судите верно), — мицвой образца западной ортодоксии минувшего
века?

Верно, не в XIX в. возникли сужающие формулы.
Доктрины, с помощью которых либеральные «реформаторы» пытались заморозить
еврейский дух (делалось это, разумеется, в интересах «простых» евреев), имеют
почтенное генеалогическое древо. Но, пожалуй, только Гирш и его единомышленники
всерьез пытались построить еврейскую жизнь на столь узком фундаменте. Неужели в
прошлом еврей считал, если его не спрашивали об этом, что он оберегает мицву
— и мицва сбережет его, — лишь потому, что Господь вынудил народ
Израилев у горы Синайской соблюдать эту мицву? Возможно, что, когда еврея
спрашивали об этом, в его уме возникало — среди прочих — и такое соображение. А
люди, чье занятие в том и состоит, чтобы их спрашивали, т.е. философы, нередко
именно так и отвечали на этот вопрос. Со времен Мендельсона, с тех пор, как
еврейский народ начал терзаться этими навязчивыми вопросами и еврейство каждого
еврея завертелось, как на иголке, на скептическом «Почему?», время и
обстоятельства, возможно, потребовали инженера-фортификатора, который соорудил
бы из этих аргументов крепостную стену, опору народа в годину
сомнений.

Однако для тех, кто прожил жизнь
без вопросов, это соображение «юридического» плана было лишь одним из многих,
причем не самым сильным.

Тора — письменная и устная —
действительно была дана Моисею в Синае. Но разве ее сотворение не предшествовало
сотворению мира? Черным пламенем по белому огню? И разве не ради Торы сотворен
мир? И разве Шем, живший еще до Потопа, не основал первую семинарию, чтобы
изучать Тору и учить ее? И разве не соблюдали ее праотцы человечества за 500 лет
до ниспослания Торы? А когда она была дана в Синае — разве не на всех семидесяти
языках была дана? А то самое число заветов — 613, которое не преследует, по
сути, ничего другого, кроме пресечения всяких попыток сосчитать невыразимое в
цифрах, и что само по себе — лишь цифровое значение букв в слове «Тора» с
прибавлением двух изреченных Богом заповедей, или сумма дней солнечного года —
365 плюс сумма органов человеческого тела — 248, — разве не содержит это число и
то, что извлекут из букв Торы и знаков ее будущие комментаторы? В том числе и
нечто такое, что осталось сокрытым от самого учителя нашего, Моисея? И не одно
лишь это, но и все, что в будущем обновят те, кто усердно изучают Тору? Тору,
которую сам Господь изучает ежедневно?

Такая мицва, такая Тора –
неужто народ Израилев исповедовал их только из-за «факта, не подлежащего
малейшим сомнениям», что те шестьсот тысяч услыхали в Синае Глас Божий?
Безусловно — благодаря этому факту; но, не в меньшей степени, — благодаря всем
другим упомянутым фактам, в том числе благодаря факту, которому учили наши
благословенной памяти мудрецы, толкуя слова стиха: «… Тех, кто с нами здесь
стояли»: вместе с шестьюстами тысяч у горы Синайской присутствовали души всех,
кто только родится на свет. И все эти факты столь же доподлинны для еврейского
сознания, и ни у одного нет преимущества перед другими.

Все эти «но» и «только» ортодоксии
не оттолкнут нас от мицвот, как «только» либерализма уже не преграждает
нам путь к Торе. Эти «только» содержатся в иудаизме, но не как ограничительная
система. Псевдоисторическую теорию о происхождении мицвы и псевдоправовую
теорию о ее законной силе, положенные в ортодоксии Гирша в основу сооруженного
им для мицвы прочно-тесного здания, некрасивого при всей его помпезности,
— теории эти Вы можете принять или отвергнуть. Этим, однако, Вы еще не исполните
своего долга перед мицвой, как не исполнили долга перед Торой приятием
или неприятием псевдорациональной теории единства Бога и псевдоморальной теорией
любви к ближнему, коими либерализм Гайгера разукрасил фасад нового
доходно-конторского дома эмансипированного еврейства.

Но почему «псевдо», спросите Вы? А
потому, что чудо не есть история, народ не есть юридический объект, жизнь,
отданная в освящение имени Его, — не арифметическое упражнение, и любовь — не
социальная категория. И мицва, и Тора — нам не приблизиться к ним, пока
мы не отдадим себе отчета в том, что находимся лишь в начале пути и что каждый
шаг на этом пути мы должны сделать сами.

Но каков же путь к
мицве?

А каков был путь к Торе? Путь этот
сложен и требует смелости. Ибо надо пройти всю область, доступную нашему
познанию, из конца в конец, не довольствуясь лишь некоторым числом
наблюдательных пунктов, господствующих над окружающим пространством, в том числе
и те края, куда предыдущие поколения не потрудились вымостить
дорог.

Но даже когда человек достигнет
конца, не вправе он заявить, будто добрался до сути. Все, что он вправе сказать,
то — что добрался до конца дороги, ибо суть по-прежнему далека от него и лежит
там, куда нет ни пути, ни тропинок.

Но раз так — зачем мне идти? И есть
ли дорога, ведущая к бездорожью? И коль скоро — рано или поздно — всем придется
прыгать в неизвестность, в чем преимущества того, кто сначала осилил дорогу,
перед тем, кто очертя голову, прыгнул сразу?

В самом деле, разница как будто
невелика — на взгляд некоторых. На наш же взгляд разница столь важна, что стоит
положить на нее любой труд. Когда я следую той дорогой — окольной, тяжкой и
лишенной видимых радостей, дорогой человека, знакомого с еврейством, у меня есть
гарантия, что в момент, когда я перескочу от того, что мне дано познать, к тому,
что узнать мне необходимо, что стоит любой цены, — короче, в момент, когда я
совершу прыжок от знания к Торе, я окажусь на почве еврейского
вероучения.

У всех остальных народов мира такой
проблемы не существует. У всех народов, если человек берется учить, его мудрость
пополняет мудрость народа, даже если сам он не изучал ее никогда. Вся его наука
добавляется его народу и становится достоянием народа. Ибо облик народов мира —
лишь складывающийся облик, хотя у каждой нации свой. Не было в час ее рождения
приговора о том, какой этой нации суждено быть. Черты ее облика не были отлиты
до того, как она возникла на Земле. Потому-то великие ее сыны сначала создают, а
уж потом плоды их творчества усваиваются народом.

Не так у нашего народа — того
единственного, что в самом своем корне вышел не из чрева матери-природы, а был
извлечен — «как нация из чрева наций».

Здесь самое рождение явилось
великим моментом жизни: само существование было неразрывно связано с
предназначением.

Народ, как и пророк его, был
задуман Творцом заранее. Посему в его сынах вправе числиться лишь тот, кто
обращает сердце к истоку — предназначению еврейского народа. Кто не в силах либо
не готов сказать свое новое слово «Именем изрекающего сие слово» — и превратить,
таким образом, свое слово и самого себя в звено из звеньев золотой цепи — тот
нарушает естественный порядок вещей. Потому непоколебимо у нашего народа
условие, что лишь тот приобщается к Торе Божьей и она становится его наукой[1],
кто сначала усвоит уже освоенное — и великим сынам нации быть сначала ее
великими учениками, прежде, чем они смогут приступить к своему, к
творчеству.

Все сказанное справедливо и в
отношении повседневной практики — в отношении мицвы. Разница лишь в том,
что все, требующее исполнения — в том числе и невыполнимое, но достойное быть
исполненным, — лежит не в плоскости знания, как наука, а в сфере практического
действия.

Разница многозначительная. Но если
на минуту абстрагироваться от нее, — на первый план выступит сходство обоих
предметов. Если в первом случае дорога обнимает все, что доступно познанию, то
во втором — все, что доступно исполнению. Притом орбита этого исполнимого в
самой основе своей неизмеримо шире, чем круг мицвот, исполняемых в
ортодоксальных кругах. Ибо как в сфере Торы была устранена перегородка между
главным и второстепенным, которую вознамерился возвести либерализм, так здесь
был устранен барьер между дозволенным и запретным, который воздвигла
западноевропейская ортодоксия ХIX в. Воздвигла не впервые, но
применила на практике в первый раз.

Линия разделения между запретным и
дозволенным очертила пределы еврейства. Все, что снаружи, по другую сторону этой
зоны, все нееврейское обладало, с точки зрения Галахи, статусом
«дозволенности»; что внутри — зона еврейства, с ее мицвот-приказамн (мицвот
асэ) и мицвот-запретами (мицвот ло таасэ).

Правда, при всей принципиальности
требования соблюдать правила, действующие внутри сферы, существовала возможность
сдвинуть границу между двумя областями — с помощью находок «толковать
дозволение» в самом запрете. В той или иной мере к такому способу прибегали
всегда, так же как всегда существовала некоторая пограничная
область.

Раньше наши законоучители прибегали
к разметке новой границы, лишь когда возникала угроза самому существованию
еврейства. Это была мера необходимая, но не более того, и применялась она как
жертва, ограниченная во времени.

В новые времена, когда проблема
существования еврейства приобрела перманентный характер, приобрел известное
постоянство и упомянутый способ решать эту проблему.

На будущее, однако, следует
отвергнуть и эту подвижную границу, и систему ее сдвигов, и всю эту манеру
размежевания. Как в Торе нет места заведомо малозначительному, так и в мицве
нет места заведомо «дозволенному». Область, которую ортодоксия совершенно
забросила, — еврейский облик, вакуум, что по другую сторону от разграничительной
линии, должны заполнить «обычай» и «аргумент» — положительные понятия, которые
займут место простого «разрешения», понятия скорее негативного. На практике они
заполняли его всегда и повсюду, где мицва была жизнедеятельным иудаизмом,
но официальное отношение к этому обстоятельству (по крайней мере в отношении
обычаев) было критическим или снисходительно-извиняющим.

И напрасно — к обычаю следует
подходить со всей серьезностью, какой он заслуживает. Не должно быть сферы
жизни, свободной от мицвы.

Поясняю это примерами. В правила
питания стоило бы ввести систему строгого соблюдения всех традиционных блюд,
переходивших из поколения в поколение — от матери к дочери. Правило столь же
естественное, как неукоснительное разделение между молочной и мясной пищей. И
тот, кто не позволит себе вскрыть конверт с деловым письмом в субботу, не
посмеет прочесть его и в том случае, если конверт будет вскрыт чужими руками.
Обычай и аргумент приобретут тот же вес, что и
галаха.

И зона перед разграничительной
линией — она ведь складывается уже не так, как прежде, уже не вычленяясь из
сферы вседозволенного. Именно потому, что сфера вседозволенности существовала,
зона еврейства строилась под знаком запретов. От этого даже позитивные мицвот
асэ несли в себе некий негативный оттенок.

Принятое в иврите выражение,
относящееся к исполнению личной обязанности, в буквальном переводе звучит так:
«Освободился от своего долга». При этом неизбежно возникает второй смысл. Это не
произошло бы, если бы «освобождение» от одного долга сопровождалось немедленным
«подчинением» другому.

Как в Торе, где от прибавления,
казалось бы, малозначительного к главному само это главное приобретает
красочность, так и здесь мицва выигрывает от позитивности обычая, если мы
уделим обычаю что-то от почета, положенного мицве. Мицва уже не будет
велением запрета: «Не делай!», но обратится в веление действия:
«Делай!»

Даже запрет, когда его исполняют,
становится позитивным. Запрет работать в субботу станет исполнением мицвы
соблюдать субботу; воздержание от запретной пищи — радостью от того, что вам
дано проявить свое еврейство даже в выборе пищи. Короче, воздержание станет не
отказом от действия, но иным действием.

[1] *Этот вывод Розенцвайг обосновывает
истолкованием в Талмуде второго стиха первого псалма Давидова: «… Но закон
Господа он взыскует и о законе своем размышляет день и ночь»: трудами
изучающего Тору Божью («Закон Господа») она превращается в его личную науку («и
о законе своем размышляет день и ночь»).