Это рассказ не столько о синагоге, сколько о человеке.
Профессор Бен-Цион Тавгер родился в г. Борисове 5 августа 1930 г. Семья жила
в городе Горьком.
С ранних лет его считали вундеркиндом: талантливый шахматист, он был
неизменным победителем олимпиад по физике, математике и химии.
В 1947 году Бен-Цион поступил на физтех МГУ. Учился он у нобелевских
лауреатов академиков Ландау и Капицы. В 1949 году перешел в Горьковский
университет и в 1952 году закончил его с отличием. Годы были свирепые, дело шло
к депортации евреев, об аспирантуре, Тавгер не мог и мечтать. На военном заводе
в Омске, «по месту распределения», он продолжал научные исследования
самостоятельно.
Выбраться из Сибири ему удалось чудом. Тавгер написал письмо Илье Эренбургу,
которому благоволил сам Сталин. Эренбург ответил на письмо неизвестного
талантливого молодого еврея и помог ему. В результате Тавгер стал преподавать в
Калининградском пединституте теоретическую механику и термодинамику.
В 1954 году Тавгер открыл явление «магнитной симметрии», ставшее темой его
кандидатской диссертации. С 1960 года Бен-Цион Тавгер преподает в Горьковском
университете. Здесь он организует для еврейской студенческой молодежи подпольный
сионистский кружок, где читали и распространяли произведения Жаботинского,
проводили пасхальный седер, отмечали еврейские праздники, учились, готовились к
будущей алие в Эрец-Исраэль. Начались допросы, обыски, следствия, аресты.
Тавгер пускается «в бега», позднее появляется в Академгородке в Новосибирске
и проходит по конкурсу на должность старшего научного сотрудника Института
физики полупроводников Сибирского отделения Академии наук СССР. В 1969 году
защищает докторскую диссертацию.
Вокруг Тавгера и в Новосибирске складывается сионистская подпольная
группа.
КГБ снова «выходит» на Тавгера. На этот раз было решено, что лучший способ
избавиться от него — как можно скорее выпроводить в Израиль. Таким образом
Тавгер, первый в Академгородке (и вообще первый ученый такого ранга) получает
разрешение на репатриацию.
С мая 1972 года Тавгер в Израиле; он живет в центре абсорбции города
Нацрат-Илит. Президент Тель-авивского университета профессор Юваль Неэман
пригласил его на работу. До 1977 года Тавгер работает в Тель-авивском
университете. Все это время он пытается создать НИИ физики твердого тела в
Кирьят-Арбе.
Тавгер оставляет работу в Тель-авивском университете и окончательно
поселяется в Кирьят-Арбе. Он активно включается в борьбу за право возвращения
евреев в Хеврон. Влюбленный в город праотцев, профессор Тавгер становится…
сторожем старого еврейского кладбища. Он считал, что сможет в кладбищенской тиши
спокойно обдумывать проблемы теоретической физики. Однако то, что он там увидел,
изменило всю его жизнь, перевернуло душу: он принялся за расчистку и
восстановление кладбища.
Затем он начинает раскопки знаменитой синагоги «Аврагам-авину», вступает в
отчаянную борьбу за право евреев молиться в Меарат-га-Махпела в любое время дня
и в любой день недели.
Бен-Цион Тавгер и его друзья неоднократно подвергались арестам, власти
возбуждали против них уголовные дела. Тавгер оставил более сорока пяти научных
статей и работ, в основном в области физики твердого тела. Последняя, не
завершенная им работа была опубликована уже после его смерти, в июне 1986 года,
в «Physics Letters».
С конца 1975 года и до последнего дня жизни Тавгер преподавал в Иерусалимском
технологическом колледже. Профессор Тавгер изучал Тору, соблюдал заповеди.
Тавгер никогда не болел, точнее, никогда не обращался к врачам. Он умер в
возрасте 53 лет, когда его младшему сыну едва исполнился год.
Центр Хеврона, где расположена синагога «Аврагам-авину», назван в его честь
-«Кирьят-Бен-Цион». Об этом говорит памятная доска, установленная у главного
входа в синагогу.
Вот, что пишет сам Тавгер: «Все чаще и чаще я проходил с Шалтиэлем по
«касбе», где находились два входа в бывший еврейский квартал. По рассказам
старожилов, по книгам и альбомам я выяснил, располагалась знаменитая
синагога «Аврагам-авину». Это место было огорожено забором из проволоки и
служило загоном для коз и овец. Не было никакого указателя, никакой надписи,
извещавшей о бывшей синагоге. И никаких остатков строения, развалин.
Совершено один, с лопатой и корзиной в руках, я стал приходить к синагоге и
ежедневно расчищать ее в строжайшей тайне от всех. Работа была нелегкой: я
разгребал навоз, собирал всевозможные банки и склянки. Арабы прямо здесь же
закалывали скот, и было полно костей, гниющих кишок, шкур. Попадались и трупы
мелких животных. Порой я задыхался от зловония.
Соседи-арабы привыкли ко мне, не так удивлялись, как раньше, глядя на мою
работу. Когда меня впервые пришли арестовывать, я видел их недоуменные лица:
«Как же так? В чем дело? Мы были совершенно уверены…»
Вызывались помочь даже арабы. Особенно — хозяин магазина, что примыкал к
синагоге. Он хорошо владел ивритом, всячески стремился «засвидетельствовать свое
почтение». Некоторые хотели показать, как хорошо они могут работать, просто
предлагали себя в качестве рабочей силы. Но я держался принципа: не платить! На
арабах Хеврона лежит вина за погром 1929 года, за все разрушения, причиненные
еврейскому имуществу. Они ОБЯЗАНЫ работать бесплатно. Либо вообще не участвовать
в работе».
В самом начале книги воспоминаний Тавгера «Мой Хеврон», на тексте которой и
основана эта публикация, он пишет: «Наконец этот день настал — 22 мая 1981 года,
торжественный день открытия синагоги.
Народу было немного. И все потому, что день и час знаменательной церемонии не
были заранее широко объявлены. Многие просто не знали об этом. Да и сам я узнал
случайно и еле успел. Все собрались, ожидая, когда начнется шествие со свитками
Торы. А я тем временем смотрел на стены, пол, потолки, предаваясь воспоминаниям:
шесть лет назад здесь была свалка мусора и навоза, и вот стоит синагога, почти
полностью восстановленная. Такая, какой она была до 50-х годов, пока не
разрушили ее арабы.
Когда я работал на кладбище сторожем и стал раскапывать синагогу, им это ох
как не понравилось! Они решили, что я занимаюсь не своим делом, и прекратили
выплачивать мне зарплату сторожа, чтобы я вообще в этих местах больше не
появлялся. Ликвидировали ставку, и все… Но я, слава Б-гу, смотрел на это
иначе, как на испытание Свыше. Как на проверку моей души и воли: тот ли я
человек? И если бы сдался, то это сделал бы кто-то другой, человек более
мужественный и достойный. Чуточку позже, чуточку раньше — но обязательно сделал
бы.
Наконец принесли свиток Торы, все вышли из синагоги на улицу, и началось
шествие — через базарную площадь, прямо по грязи, которой всегда здесь полно, —
пляски и песни с Торой перед внесением ее в новую синагогу. Я удостоился особой
чести: открыть «арон га-кодеш».
Вообще-то мне в жизни очень везет. В науке никто никогда не утаивал моих идей
и трудов, никто меня не обкрадывал, не забывал моего имени, не присваивал моих
открытий. Вот и сейчас я не чувствую себя ни в чем ущемленным. «Вот интересно,
дадут ли и мне слово?»- думаю. Но все у них было расписано, все продумано:
должен был выступить оратор от имени израильского правительства — генеральный
директор Министерства религий. Не помню точно, что именно он говорил, но
последняя фраза запомнилась: «За дружбу между двумя народами в древнем, городе
праотцев Хевроне — дружбу евреев с арабами…» А я сидел и думал: а что бы
сказал я? Когда я начинал здесь раскопки, то думал не только о синагоге. Мои
планы шли гораздо дальше: восстановить в Хевроне весь разрушенный еврейский
квартал, и главное — изменить атмосферу, сделать невозможным положение, когда
при еврейской власти на месте синагоги стоят три «учреждения»: загон для скота,
уборная и свалка».
Но никто не дал Бен-Циону Тавгеру слово в тот день. Не знаю, как вы, а он
этому нисколько не удивился.