Молитва в иудаизме
всегда была «Б-гослужением сердца», сердца трепещущего и мятущегося,
переполненного стремлением к Б-жественному, жаждой и восхищением; сердца такого
«сумасшедшего», такого»дикого», такого «примитивного», что оно почти боится
переступить порог «Храма», где все так упорядоченно, цивилизованно и
рационально. С музыкальной точки зрения формы молитвы не обладают совершенной
структурой. Еврейская формула мелодии характерна отсутствием строго определенной
формы и внезапными перепадами. Того, кто ищет гармонии и благозвучия в мелодии
еврейской молитвы, ждет разочарование. Это надежда и предвидение в «Увехен
тен пахдеха», спокойная радость и устремленность в «Акоханим ее аАм»,
отчаяние и сожаление в «Ашамну» или «Анна Ашем», меланхолия и
подъем в Кадиш Неила, торжественность и напряженность в Коль Нидрей.
Ни одна из этих мелодий не является многотональным пением, скорее это
озвученный поток искренних переживаний во всей их душевной полноте. Это
музыка Б-гослужения сердца, где форма поглощена содержанием, где сердце и истина
— взаимодействуют.
Я вижу ночь Коль
Нидрей в Бейт Мидраше Баал Шем Това или Баал Тания. Там не
употребляли «музыки», хоров и помпезного пения, там не было устланной коврами
сцены, цветов или «Раббаним», обученных ораторскому искусству и этикету;
скромнейшие из евреев молились там. Не эстеты Яффы, а потомки древнего
рода, необходимые звенья в цепи поколений, в душе которых горел огонь веры:
«Любовь сильная как смерть». Форма полностью отсутствовала, там неиствовала буря
веры, любви и страсти к Создателю. Молящиеся должны качаться подобно деревьям в
лесу, сметаемым ураганом.
Я, наверное, имею
право описать сцену из моего собственного детства, сцену, наполовину окутанную
дымкой времени, наполовину романтизированную — я все еще вижу, как раскачивается
собрание Хабада в первую ночь Рош Ашана — «ночь коронации» (как
называли ее старые хасиды), когда человек, который сегодня здесь, а завтра в
могиле, предлагает королевскую корону Патриарху Дней, Бесконечному,
Бессмертному, называя Его Святым Царем. Я все еще слышу слившиеся в единое целое
низкие голоса вдохновленных людей, когда хазан заканчивает Кадиш и
собравшиеся начинают Амиду, я слышу возвышенный, величественный, пылающий
и живой звук чего-то, что не нуждается в Канторе или хоре и театрализации, чтобы
достичь Небесных Врат.
Нуждается ли поток,
бьющий из земли со всей своей первозданной силой, в искусственном обрамлении для
придания ему величественности и выразительности?
Должна ли лава,
извергаемая горящим вулканом, двигаться в определенное время по правилам пустой
благопристойности? Очевидно, красота их в естественности, в стихийности. Не
является ли человек, пытающийся молиться, бьющим потоком или изрыгающей огонь
горой?
Молитва
противоположна обряду с точки зрения связи формы и содержания, чувства и его
выражения. Эстетические ухищрения не углубляют переживание, а лишают его
содержания и души.
Другие особенности
обрядности также чужды служению сердца. Если правда, что молитва находит место в
сердце, то нет необходимости в вершителе обрядов для посредничества между
верующим и Творцом. Иудаизм учит, что каждый человек обладает сердцем, полным
любви к Б-гу, сознательной или бессознательной; сердце простого человека может
быть ближе к Вратам Небес, чем сердце «священника». Нет необходимости в стоящем
на кафедре и совершающем молитву «рабби», украшенном «священническим
облачением». Он и простой еврей в одинаковом положении перед Б-гом. Оба они
молятся на одном полу в синагоге. Я не намерен вдаваться в алахические
подробности, касающиеся запрета стояния на возвышении во время молитвы: одну
вещь я знаю — стояние на месте более возвышенном, чем то, где стоят остальные
люди, противоречит «молитве сердца», которая является выражением «выхода из
глубин». Фальшивая роль «рабби» в молитве — это следствие ложной концепции
обрядности, которая пронизывает наше представление о молитве.
Человек не может
отделить молитву сердца от жизни. Когда человек стоит перед своим Творцом, он
должен дать отчет о своей ежедневной деятельности вне синагоги. Молитва — это
зеркало человеческого бытия, а не сила, дающая человеку возможность уйти от себя
и своих моральных обязательств. В отличие от церкви, еврейские синагоги никогда
не пользовались архитектурными и декоративными средствами, зачаровывающими,
могущими привести человека в состояние подъема. Синагоги никогда не создают у
человека иллюзии близости к Б-гу, если само сердце не ищет Его, если само сердце
в действительности твердо как камень, жестоко и цинично. Синагоги никогда не
были во власти полумрака: узкие цветные стекла никогда не скрывали в них света
солнца. Там никогда не звучали мощные полифонические мелодии органа и пение
хора, скрытого от глаз молящихся и создающего таинственное неземное
настроение.
Синагоги никогда не
пытались вывести человека из действительности, чтобы направить его к духовному.
Наоборот, молитва для них всегда была продолжением жизни, ибо человек в ней
должен исповедовать истину. Поэтому католический стиль инсценировки молитвы
абсолютно чужд нашему религиозному чувству, и Алаха выступает против так
называемой модернизации молитвенных служб, которые сглаживают уникальную
оригинальность «молитвы сердца».