Первый Ребе Хабада, автор Тании, так объясняет значение первого стиха
нашей недельной главы:
«Вот законы, которые ты положишь ВНУТРЬ[1] них». Ведь можно
изучать Тору, оставляя ее снаружи. Например…
* * *
Эта история произошла в действительности.
Она рассказывает об известном «нерелигиозном
раввине» по имени Луи Якобс. Это был очень талантливый
человек, написавший несколько ученых и интересных книг о Торе.
Однажды после субботней молитвы Луи Якобс шел домой со своим
гостем.
Его квартира находилась на третьем или четвертом этаже.
– Можно ли пользоваться в Шабос лифтом? – наивно спросил гость.
– Нет, еврейский закон это запрещает, – ответил «рабби».
Гость послушно начал подниматься по лестнице и вдруг
услышал позади себя звук закрывающихся дверей. Он
оглянулся назад и с ужасом обнаружил, что Луи Якобс
отсутствует… Он поехал на лифте!
Изумленный гость взбежал по лестнице как раз вовремя, чтобы встретить
«рабби», поднявшегося на этаж.
– Но я же спросил Вас, рабби, и Вы сказали мне, что это
запрещено! – спросил с широко открытыми от удивления глазами гость.
– Верно, – спокойно ответил «рабби».
– Но потом… Почему же Вы поехали на лифте?!
– Очень просто, – ответил Луи Якобс, – Спрашивали Вы, – я не спрашивал.
Знать законы Торы разумом, и знать (и ЧУВСТВОВАТЬ), что они
являются Волей Безграничного Царя Вселенной, – две очень разные вещи.
На самом деле, это соответствует двум
различным пониманиям слова «знание». Существует традиционное
понимание данного слова: холодное интеллектуальное знание. Но
есть и другое понимание («Тания», 3 глава): законченная
и абсолютная, дающая плоды связь, – связь, похожая на то, о
чем в Торе говорится (Брейшис, 4:1): «ПОЗНАЛ человек жену свою».
Разница между знаниями, описываемыми определениями, приведенными выше,
похожа на разницу между живым человеком
и марионеткой. – Оба двигаются, но один оживляется снаружи, а
другой живой и теплый внутри. Это Ребе имел в виду, когда
сказал, что надо положить законы «ВНУТРЬ себя» – Тора делает нас теплыми,
живыми, вдыхает в нас жизнь. (А мы, в свою очередь, должны добавить
жизни Торе, как говорит Тора («Ваикро» 18:5): «ВеХай боЭм»).
Впрочем, и в этом возможны варианты.
Есть те, кто которые вдохновляется тем, что
заповеди несут им великую награду и великие наслаждения,
духовные и материальные (см. «Пиркей Овейс», 1:3,
и Рамбам, «Законы Тшувы», 10:1).
Это очень мощный мотив, но это не
все, о чем говорит Ребе. Ребе говорит о чем-то много более реальном и уникально
еврейском.
Надеюсь, что эта история пояснит, что я имею в виду…
* * *
Однажды весь Бердичев был в большом беспокойстве. До праздника Суккос
оставалось лишь полсуток, а в городе все еще не было но одного эсрога.
Весь Бердичев собрался в большой синагоге читать Псалмы, в
надежде, что Б-г сжалится над ними и пошлет им чудо…
И верно, чудо произошло!
В синагогу вошел человек в униформе,
очевидно, чей-то слуга, и спросил, где находится
гостиница. Оказалось, что его хозяин,
благочестивый, религиозный и очень богатый еврей, ждет его в карете у
входа в синагогу и хочет немного отдохнуть перед тем, как продолжить
последний отрезок своего длинного путешествия.
Рабби Лейви-Ицхок, святой Бердичевский Ребе, немедленно направился к
карете и пригласил их обоих к себе домой.
Спустя несколько минут, гости уже сидели в кабинете Ребе.
– Я слышал о Вас, Ребе, – сказал богач, – и для меня
большая честь быть Вашим гостем. Я очень признателен Б-гу за эту
возможность.
– Какой замечательный серебряный футляр у
Вашего эсрога, мистер Гольдблатт! – сказал Ребе, указывая на
футляр, который его хозяин не выпускал из рук, – Без сомнения, он
скрывает внутри себя потрясающий эсрог! Могу ли я взглянуть на него? Ах, какая
прелесть!!
Ребе медленно закрыл крышку серебряной коробки и
посмотрел прямо в глаза Гольдблатта:
– Знаете, мистер Гольдблатт, Вы кажетесь очень особенным
человеком, человеком чрезвычайной доброты.
– Спасибо Вам, Ребе, – отозвался
польщенный гость, – Я собираюсь сделать большое пожертвование
для вашей чудесной общины. А сейчас, пожалуйста, простите
меня, Ребе. Я хотел бы прилечь на полчаса – на час. Я очень устал. Шесть
часов в дороге очень утомили меня.
– Да, конечно, – сказал Ребе, – Но вот о чем я хотел поговорить с Вами.
Понимаете ли, здесь в Бердичеве нам очень нужен ваш эсрог.
– Мой эсрог?! – недоуменно воскликнул
гость, – Мой эсрог – единственная причина
того, что я предпринял тяжелое пятидневное
путешествие. Он стоил мне, не считая времени и трудов, пятьсот рублей.
Нет, нет, Ребе! Поймите и простите меня, но я не могу
расстаться с этим эсрогом… И моя семья, и друзья, все
ждут… Нет, это просто невозможно. Ребе, простите меня,
я буду сейчас вынужден, забыв об отдыхе, отправиться в путь, но со своим
эсрогом я не расстанусь .
Однако Ребе не собирался сдаваться так быстро:
– Мистер Гольдблатт, хотите половину моей доли в будущем мире?
Мистер Гольдблатт сразу забыл весь свой
страх, и некоторое время внимательно смотрел в святые глаза Ребе. Он
был неглуп, разбирался в бизнесе и понял, что это будет лучшая
сделка в его жизни. Слова Ребе произвели на него
впечатление: половина доли бердичевского Ребе в будущем мире!
– Гольдблатт был верующим, соблюдающим евреем и отлично понимал, что Ребе имел в
виду. Удовольствия «будущего мира» неописуемы и бесконечны, особенно для такого
праведника, как рабби Леви-Ицхок.
– На такое предложение я, несомненно,
согласился бы, – сказал он,
– На такое предложение я, несомненно,
согласился бы, – сказал он, подумав, – Но возможен ли такой договор?
– Если вы согласны остаться здесь на
праздник с вашим эсрогом, – половина моей доли в будущем мире ваша, – подтвердил
Ребе.
– Согласен!
Рабби Леви-Ицхок вызвал к себе десять своих учеников,
достал перо и кусок пергамента и начал записывать условия
сделки. Он написал свое полное имя, полное имя мистера Гольдблатта, перечислил
условия сделки, и, по его знаку, ученики торжественно вложили документ в
дрожащие руки его гостя.
В тот вечер в синагоге царило необычайное веселье. Во-первых, наступил
праздник Суккос! Во-вторых, Б-г свершил
великое чудо – послал им эсрог!! И, наконец, в
их городе – почетный гость, щедрый мистер Гольдблатт.
После молитвы все молящиеся, вся община, подошли к
Гольдблатту для того, чтобы выразить свою
признательность и пожелать доброго праздника, – сначала
Ребе, а потом и все остальные, один за другим… Пока, наконец, он не
остался стоять в одиночестве в огромной синагоге, улыбаясь во весь рот, пожав
сотни рук.
– Хм… – подумал он, – Меня забыли пригласить
на трапезу. Теперь придется тут сидеть, пока они не осознают свою ошибку.
Подождав минут пятнадцать, он решил выйти на улицу и осмотрелся вокруг
в надежде кого-нибудь увидеть, но никого на
улице не было, – все сидели в своих сукках наслаждаясь праздничной
трапезой. Песни и смех эхом отзывались в пустоте холодного осеннего вечера.
Мистер Гольдблатт подошел к первому попавшемуся
дому на дверях которого виднелась мезуза, направился к
пристроенной к дому сукке и постучал в дверь.
– О! Мистер Гольдблатт! Какая честь! Как?! Никто не пригласил вас
на трапезу? Не может быть?! Ступайте скорей прямо к главе общины домой –
он все расставит по своим местам!
Когда Гольдблатт подошел к дому главы общины, там никого не было.
По всей видимости, все жители дома были у кого-то в гостях. Больше
часа «почетный гость» ходил взад-вперед по улицам и вконец отчаялся.
Какие-то люди вышли на улицу проветриться после сытного ужина:
– Гут йом-тов, мистер Гольдблатт! – поприветствовали они его.
– Гут йом-тов, – отозвался Гольдблатт, пытаясь
изобразить на лице улыбку, – Не подскажете ли, где сукко рабби
Леви-Ицхока? – спросил он так приветливо, как мог.
Через пару минут он стучался в дверь сукки Ребе.
– А-а, мистер Гольдблатт! Гут йом-тов! Вы, наверно, хотите
поесть. У меня для вас куча всякого вкусного… в доме.
– В доме? – недоверчиво спросил
Гольдблатт, – Но я хочу сидеть в сукке, как все евреи,
и есть в сукке, а вовсе не в доме, – это заповедь!
– А-а… Вы хотите выполнить мицву? Хорошо, но
сначала верните мне документ.
– Как?!! – вскричал Гольдблатт, – Мой будущий мир! Э, нет, я не отдам
мое место на Небесах только за разрешение посидеть в
шалаше! О чем беспокоиться! На Небеса я попаду вне
зависимости от того, выполню мицву или нет. – У меня есть ваше обещание. А если
учесть, что вы же и принуждаете меня нарушить заповедь, то опасаться
мне точно нечего. Я поем у вас в доме!
– Отлично! – сказал рабби Леви-Ицхок, взял своего
гостя за руку, и повел его в дом к щедро накрытому столу, налил бокал вина для
кидуша и открыл сидур. Гольдблатт взял в
руку бокал и начал произносить благословение… но вдруг
остановился, внезапно осознав, что совершает большую ошибку.
Простояв так больше минуты, он принял решение. Поставил бокал,
сунул руку в нагрудный карман и вытащил бумагу, которую
днем написал ему Ребе.
– Вот документ, – сказал он гордо, – А теперь дайте мне поесть в вашей
сукке.
– Очень хорошо, – сказал Ребе и отвел его обратно в сукку.
Теперь Гольдблатт чувствовал себя совершенно
другим человеком. Он больше не был
Гольдблаттом-Богатым-Бизнесменом, – он был
Гольдблаттом-Евреем. Никогда еще за свою жизнь он не был так уверен в
себе, как сейчас, – он выполнял приказ Все-вышнего! Он сказал кидуш,
выпил вино, помыл руки на хлеб и немного поел. Затем он закрыл глаза и начал,
покачиваясь, петь. Начав тихо, он пел все громче и громче, стал хлопать
в ладоши, отбивать такт ногой, пока не
почувствовал, что вокруг него пляшет сейчас вся Вселенная. Ребе
Леви-Ицхок схватил его за руку, и они стали
плясать под песню, которую пели. Плясали и пели… как ЕВРЕИ!
Наконец, когда они выдохлись и не могли
больше танцевать и петь, Гольдблатт посмотрел в сияющее лицо Ребе и сказал:
– Спасибо, Ребе! Спасибо Вам!! Вы дали мне новую душу! Кому какое дело
до будущего мира! Вот теперь я действительно живу! Первый раз в жизни я
почувствовал, что значит выполнить заповедь!
Ребе удалось вложить заповедь «ВНУТРЬ» своего гостя.
* * *
Мой учитель, реб Мендл Футерфас, как-то рассказывал, что когда он был в
Сибири в сталинских «исправительных лагерях», ему было нечего есть в течение
восьми дней Песаха.
Посылку, которую ему послала из дома жена, реб Мендел не
получил, а есть что-либо, приготовленное в
некошерной для Песаха посуде он отказывался.
Посему все восемь дней праздника он питался водой
с сахаром. Не умер он чудом.
Когда неделей позже запоздавшая посылка все же пришла, первое, что он
сделал, – взял мацу, разломал на несколько кусков и аккуратно завернул
куски в газету. «Эту мацу, – сказал реб Мендл, – Я всегда держал при
себе. Я постоянно боялся, что на следующий Песах могу снова оказаться без
мацы, и никак не мог оправиться от того, что был Песах, когда я не мог выполнить
заповедь есть мацу».
Единственное, что его по-настоящему волновало, – заповедь.
Это может быть одной из причин, по которым наша
недельная глава о «мишпотим [законах]» начинается с
заповеди о еврее-рабе, а следует сразу после заповеди о
храмовом жертвеннике, излагаемой в конце предыдущей недельной
главы.
Слова о рабе-еврее относятся к каждому еврею. Цель Законов
в том, – чтобы мы были «рабами-евреями»
Все-вышнему. Так же, как рабу не принадлежит
ничего из того, что у него есть, и все, что он делает, – он
делает только для своего хозяина (хотя
преданному рабу даже нравится его работа), так же
Законы Торы дают нам возможность быть рабами Б-га и
связанными со Все-могущим. (Кстати, слово «мицва»
состоит из тех же букв, что и слово, означающее связь,
соединение – «цавта»).
Жертвенник, на котором сжигались
жертвоприношения, должен быть построен на земле
или наполнен землей. Выполнение заповедей должно быть подобно жертвеннику
– посвящено лишь Служению Владыке Вселенной и наполнено смирением.
Что-то похожее есть и в самих заповедях: они – Воля
Все-вышнего, но одеваются в материальные, бытовые понятия.
Мошиах соединит евреев с этими идеями, облечет для евреев эти
идеи в реальность. На это намекает вторая фраза нашей недельной главы: «Когда
возьмешь (в единственном числе) во владение раба-еврея…» Алтер Ребе
говорит нам (Тейро Эйр, с.148), что эти слова обращены к
«Мейше» – главе каждого поколения, а в
особенности – к Мошиаху, тому, кто соберет в Земле
Израиля всех евреев всех поколений. Он сделает Тору теплой и
живой, то есть вложит Тору «внутрь» нас, сделает евреев
рабами Владыки Вселенной.
[1] Содержащееся в оригинале слово «лифнейэм», являясь производным от
слова «лифней [перед]» происходит от корня
«поним [пнимиюс — внутренность]», что делает
возможным подобное прочтение стиха: «ли-фней-эм» –
«в-нутрь-их».
Рав Тувье Болтон.