НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ


Публикуется с разрешения издательства "Еврейская книга".

Купить в магазине издательства "Еврейская книга"


Предваряя издание этой книги, хочется сказать о многом. То, о чем говорится в ней, дает возможность находить аналогии во всех областях человеческих зна­ний и мудрости. Безо всякой натяжки можно сказать: обнаружишь здесь предвосхищение самых сверхсовре­менных научных идей и социальных ситуаций. По всей вероятности, знакомство с этой книгой (в первом пе­реводе на немецкий Мартина Бубера) оказало значи­тельное влияние на творчество Франца Кафки. Можно говорить о том и об этом. Но дело в другом.

Прежде всего, это не обыкновенная кни­га. Стоит только заглянуть в нее и хотя бы бегло про­смотреть, скажем, последнюю историю - «О семи ни­щих». И, возможно, будущий читатель согласится с нами: есть там время обратное, смещенное и перевер­нутое пространство, нарочито гротескные и абсурд­ные ситуации, изысканная карнавальность всего - столь любезная сердцу просвещенного читателя.

Однако это не главное. Книга, как ни странно, дей­ствительно способна ответить на множество, если не на все злободневные и вечные вопросы современного человека.

Написана или, вернее, рассказана она 170 лет тому назад. Автор раби Нахман из Браслава, ярчайшая фигу­ра в истории нового хасидизма в еврействе, родился 1 нисана 5532 (1772) года в Меджибоже и умер 18 тишрея 5571 года (1810) в Умани, оставив после себя несколько замечательных книг и многочисленных уче­ников, последователей его учения, так что по сей день существует особая, Браславская ветвь хасидизма.

Со стороны матери раби Нахман являлся правнуком знаменитого Бааль Шем Това, создателя современного хасидизма. Дед и отец его были из первых проводни­ков и учителей нового учения. Годы его ученичества (в высоком смысле этого понятия) и духовного становле­ния прошли в сельце Гусятин близ Медведовки, куда он переехал после женитьбы в четырнадцатилетнем возрасте.

Здесь, в доме тестя, провел раби Нахман в ученье и молитвах пять лет. В Гусятине, окруженном девствен­ной природой, вошло у него в привычку почти еже­дневное длительное уединение в лесу или в поле. В дальнейшем уединение с первозданной природой как способ очищения и возвышения души стало важней­шей и неотъемлемой частью его учения.

Еще в отроческие годы он стал сочетать многочасо­вое учение с различными испытаниями тела и духа, которым специально подвергал себя, считая, что нуж­но научиться пренебрегать удовольствиями этого ми­ра: ограничивал потребность в еде, по нескольку дней не ел, а когда ел, глотал и давился пищей, стараясь не различать вкуса; будучи от природы подвижным и ша­ловливым, приучался к затворничеству в комнате; ис­пытывал себя жаждой, холодом, молчаньем. (Впослед­ствии, в зрелые годы, ему уже не приходилось искать испытаний - они сами находили его.)

И уже незадолго до смерти длительно и неизлечимо больной туберкулезом, изнуренный страданием, раби Нахман признается: «Если бы я знал в годы юности так, как знаю сейчас, чего только возможно достичь посредством уединения, то не растрачивал бы себя так и не терял бы столь дорого стоящего мне теперь здо­ровья в постах и самоистязаниях[1]

В Гусятине была в его распоряжении лошадь, и он зачастую отправлялся верхом, порой за много верст, вызывая беспокойство домашних, нередко возвращаясь промокшим до нитки после какого-нибудь весенне­го ливня. Возле сельца протекал Южный Буг, широко разливавшийся весной, и он иногда совершал подоб­ные прогулки на лодке[2]. Однажды, не умея достаточно хорошо управлять лодкой, не сумел справиться с тече­нием, и лодка стала неуправляемой, раскачивалась из стороны в сторону, набирая воду. Тогда он возопил к Богу, подняв над собой руки. И тут он увидел в своих руках висящее солнце над Тиверией... и под собой воды Кинерета...[3] И бывало, часто рассказывал это, желая укоренить в наших сердцах, что так должны взывать к Богу, как будто мы посреди бушующего моря и жизнь наша висит на волоске...[4] Так передает это положение, ключевое для понимания творчества раби Нахмана и его учения, ближайший его ученик, автор нескольких биографических книг о своем учителе, хра­нитель, составитель, переписчик, переводчик на ив­рит (этих историй, которые были рассказаны на иди­ше), редактор и издатель его наследия - раби Натан.

В последние полтора-два года пребывания раби На­хмана в Гусятине он время от времени выезжает с тестем в ближайшую Медведовку, в город со значитель­ным еврейским населением, поддерживавший тесные связи с другими городами и местечками Подолий, ко­торая была в то время первым очагом хасидизма и откуда он распространялся во все города и местечки Украины и Польши. Мало-помалу начинают говорить о необыкновенном юноше, поражающем не только пре­красным знанием Талмуда и Кабалистических книг (что все-таки было не столь уж редким явлением в те годы), но и своими глубокими и совершенно ориги­нальными суждениями обо всем. И когда он через некоторое время силою обстоятельств (смерть матери жены и вторичная женитьба тестя) переезжает жить в Медведовку, почти тотчас приобретает там первых учеников и последователей. Было ему тогда девятна­дцать лет.

Конечно, в соответствии с хасидской традицией правнуку Бешта[5] было предназначено стать вождем и цадиком[6], но людей в большей степени притягивала необычайно яркая личность юного раби: результат сложнейшей и напряженнейшей работы души, прояв­ляющейся в блестящей афористичности каждого его высказывания, зачастую очень непростого, недоска­занного, скрывающего особый внутренний подтекст, - в сочетании с необыкновенным аскетизмом, созна­тельно воспитанной и взлелеянной неприхотливостью ко всему, не касающемуся духовной жизни.

В год 5558 по еврейскому исчислению (1798) неожи­данно для всех раби Нахман собрался и отправился в довольно рискованное и опасное для тех времен путе­шествие в Эрец-Исраэль - Страну Израиля. Надо отме­тить, что помимо всяческих известных и неизвестных трудностей и опасностей, естественных для такого пу­тешествия, это был год наполеоновского похода на Ближний Восток, ставший в то время ареной военных действий. Помимо очевидных и излагаемых его био­графом раби Натаном мотивов - стремления завер­шить несовершенное, начатое его прадедом Бештом, путешествие[7] к Земле Израиля; желания изведать и почувствовать подлинный вкус исполнения мицвот[8], относящихся только к пребыванию на Святой Земле, которая для евреев всегда оставалась источником ду­ховного притяжения - были, несомненно, и другие причины связанные, по-видимому, с каким-то глубоким внутренним процессом и переживанием. Описывая его сборы и поездку, раби Натан дважды[9] и очень ясно передает атмосферу некой таинственной и роковой ее необходимости, какой-то недосказанности: необъясни­мая поездка в Каменец-Подольский, смерть дочери, полная денежная неподготовленность семьи и прочее.

Выехав в начале лета 1798 года в сопровождении единственного спутника (ученика и преданнейшего слуги, который был с раби Нахманом почти во всех скитаниях до последнего дня[10]) через Николаев, Одес­су и Стамбул и сознательно не миновав дорогой целого ряда довольно странных для постороннего взгляда по­ложений и ситуаций, зачастую опасных (так, переоде­тый в простую одежду торговца, не желая назвать себя, стал объектом насмешек и издевательств соседей по комнате в гостинице в Стамбуле; на море, во время угрожающего гибелью шторма, вызвал возмущение всех пассажиров-евреев своим полнейшим равнодуши­ем к опасности, по прибытии на берег был принят турецкими властями за французского шпиона, вынуж­ден был остаться на корабле, который опять попал в шторм, и т.д.), прибыл осенью в Эрец-Исраэль, провел там одну неполную зиму и, не посетив даже Иерусали­ма, возвратился обратно.

После возвращения раби Нахман с семьей и ближайшими учениками переезжает жить в Златополе. С этого переезда начинается в его жизни период тяже­лейших испытаний, неотступно следовавших за ним и не оставлявших раби Нахмана до последнего дня. На­чалом послужило неожиданное проявление лютой и неприкрытой ненависти к нему со стороны одного из самых признанных и уважаемых руководителей хаси­дизма раби Арье-Лейба из Шполе, прозванного в ха­сидской среде «саба» (дедушка). По всей вероятности, не последнюю роль в этом сыграли злые языки, припи­сывавшие раби Нахману колкие и неуважительные вы­сказывания о признанных авторитетах[11]. Во всяком случае раби Нахман учил на публичные проявления ненависти отвечать молчанием[12].

Второй год жизни раби Нахмана в Златополе про­шел под знаком непрекращающихся выпадов против него, доносительства и травли, которые исходили из расположенного всего в нескольких верстах местопре­бывания «сабы», из окружения шпольского «старца». Он переезжает в Браслав,[13] Браслав - несомненно, важ­нейшая веха если не жизни его, то во всяком случае, деятельности. В Браславе сплачиваются вокруг него помимо прежних новые и новые ученики, здесь он создает свои книги, наконец, в Браславе находит его и навеки связывает с ним свою судьбу раби Натан. Вы­росший в семье известных раввинов, противников ха­сидизма, книгочей, получивший самое основательное еврейское образование, он сумел увидеть в раби На- хмане черты праведников, рождающихся для поддер­жания и продления мира. «Мы знакомы друг с другом уже очень давно, только до сей поры были разлучены на какое-то время», - так выразился раби Нахман поч­ти сразу же после их первой встречи. Духовный мир раби Нахмана нашел, насколько было возможно, наи­более полное вещественное воплощение в деятельно­сти раби Натана, стремившегося сохранить в памяти и записях каждое слово и высказывание любимого учите­ля, зачастую предназначенное вначале в самой сокро­венной и задушевной беседе только ему, переписывав­шего и составлявшего по разрозненным записям раби Нахмана главную книгу («Ликутей Моаран»), воссоз­давшего по рассказам очевидцев почти день за днем его жизнь, записавшего, переведшего на иврит и из­давшего эти истории - в значительной степени итог жизни и творчества раби Нахмана, его лебединую песнь - рассказанные в последний период жизни - период, отмеченный скитанием, туберкулезом, утра­той почти всех близких, в том числе горячо любимого сына-младенца, период самовольного уничтожения[14] самой сокровенной его книги, ужасных физических страданий и в то же время период больших надежд, о которых время не сказало еще своего последнего сло­ва. Умер раби Нахман в 5570 еврейском году (1810) в Умани.

Книга историй раби Нахмана привлекательна и в определенной степени доступна современному образо­ванному читателю, зачастую весьма далекому от еврей­ской национальной традиции. Об этом, как ни стран­но, еще сто семьдесят лет назад писал раби Натан в предисловии к первому ее изданию. Тот факт, что, как подмечают некоторые исследователи, влияние ее, не­сомненно, прослеживается в творчестве Кафки, гово­рит сам за себя. Однако вряд ли кто-либо, внимательно прочитавший эти истории, может вполне серьезно зая­вить, что ему все в них понятно. И это обычное свой­ство самых высоких проявлений Божественной сущно­сти в человеке: всегда в запасе остается нечто боль­шее, тем более, что у нас тут особый случай. Нам, выросшим в центре европейской культуры, привычно деление литературы на роды, виды, жанры: жанр опре­деляет содержание и т.д.

Раби Нахман, конечно, пользовался другими поня­тиями, и когда он говорит: «Во всех историях, кото­рые мир рассказывает, есть в них много сокрытого, таинственного, вещи необычайно высокие и возвышенные[15], трудно перевести на язык наших определе­ний». Что он имеет в виду? Эпическое творчество всех народов мира? Только сказки?[16] Только хасидские ле­генды и притчи?[17]

Столь популярные ныне приемы американской учебной системы вряд ли нам помогут. Можно с услов­ной долей вероятности считать, что раби Нахман предполагает все это вместе взятое, а, возможно, и еще что-то.

Продолжим цитату: «Только вот перепорчены исто­рии, потому что многого уже не хватает в них. И также многое перепутано в них и не рассказывают их в нуж­ном порядке. Ведь что получается: то, что должно быть в конце, идет в начале и наоборот, и все, что за этим следует». После этого высказывания остается предположить, что «истории», собранные в этой книге, - своеобразная попытка по-новому рассказать старые ис­тории, какой бы смысл в это понятие мы ни вкладыва­ли, - исправить упущенное, привести все в сообразный порядок и т.д. Да и сам раби Нахман называл свои истории «Историями из стародавних времен».

И действительно, фабула некоторых из них, приемы рассказа здесь и там напоминают нам нечто, с детства давно знакомое. А если говорить ученым языком, сю­жет первой истории («О пропавшей царской дочери») почти полностью соответствует, определенному сте­реотипу русской (славянской) сказки (пропажа, герой отправляется на поиски, но почти достигнув цели, в результате оплошности лишается всего достигнутого, и в конце концов с помощью потусторонних (надчело­веческих) сил добивается своего). Проследим дальше. С другими двенадцатью историями дело обстоит уже не так просто. Фабула усложняется (герои меняются местами, переодеваются, попадают на необитаемый остров, угоняют корабль) и сказочный элемент заменя­ется авантюрным (напоминая какую-нибудь древнегре­ческую повесть или итальянскую новеллу периода Воз­рождения - «О царском сыне и дочери императора») или наоборот упрощается и истории как бы примеря­ют на себя различные и самые разнообразные одежды: почти анекдота и философской притчи вместе взятых («О скромном царе»), религиозной притчи («О царе, что преследовал иноверцев»), хасидской легенды и притчи («О раввине и единственном его сыне»), жи­тейской истории (до половины - «Об умном и проста­ке»). В историях третьей и пятой («О хромом» и «О царском сыне из драгоценных камней») отчетливо проступает символика, скрытый и необъяснимый под­текст. Седьмая история - на две трети описание сна, и соответственно этому крупным планом выступают де­тали, не характерные для других историй со сказочно- авантюрным сюжетом (муха и паук на странице книги, отрезание головы у портрета, выпадающие зубы). В одиннадцатой истории («О сыне царя и сыне рабыни, которых поменяли») опять традиционный сказочный сюжет причудливо переплетается с притчевой необы­чайно сконцентрированной этико-философской сим­воликой. И две последние, важнейшие, самые значи­тельные по объему и содержанию истории («О Вла­деющем Молитвой» и «О семи нищих») - многоплано­вые повествования, текущие множеством вставных ис­торий в историях, истории законченные и вместе с тем незаконченные, сотканные из самых разнообраз­ных и, казалось бы, самых несовместимых элементов, чем-то безусловно управляемых: то ли общей сюжет­ной линией («О Владеющем Молитвой»), то ли общей идеей («О семи нищих»), но, скорее всего, каким-то гораздо более динамическим средством, переведя на другой язык, скажем, неким императивом.

Современный исследователь еврейской культуры раввин Адин Штейнзальц, анализируя содержание этих историй, указывает на шесть основных питающих их источников: первым из них, несомненно важней­шим и ключевым, являются Кабалистические книги: в особенности книги Зоар и учение Ари, и конечно, Пятикнижие и Пророки, на которых базируется фило­софия, далее - сказочные и фольклорные мотивы - еврейские и нееврейские, и наконец, сны; мотивы ав­тобиографических и общественно-исторических собы­тий.

Конечно, что бы ни напоминали эти истории, какие бы принятые в европейской культуре понятия мы ни соизмеряли с ними, это ни то, ни другое и ни третье, но вместе с тем нечто вмещающее и то, и другое, и третье. Прежде всего, потому, что и истории, расска­занные раби Нахманом, взросли на совсем другой поч­ве - у народа, у которого религия и обычаи, общест- венное сознание и осознание себя, книжная культура и народные предания, история и правовые нормы, са­мые мельчайшие детали коллективного и сугубо част­ного поведения и быта, то есть все, что называется жизнью (если это не только способ существования белковых веществ) во всех значениях этого слова, не только что сплелось и переплелось неразрывно, но т а к было задано с самого начала, принято и скреплено договором Авраама и стоянием подле горы Синай - раз и навсегда отдельной личностью и всем народом, подобно тому, как в еврейском языке именем первого человека - Адам (дам - «кровь»; адама - «земля») - называются все люди (бней Адам - «сыновья Адама»), а именем, полученным в роковом противоборстве Яако­вом - Израиль - называется весь народ. И когда этому необыкновенному единству, всегда существовавшему в иных, нежели принятые в понимании других народов, времени и пространстве, стала угрожать не то чтобы опасность уничтожения (существует выражение «Веч­ность Израиля не обманет»), но все же признаки тяже­лой и затяжной болезни, раби Нахман начал рассказы­вать свои истории. Но вернемся к источникам.

Несомненно, первым и ключевым источником, ко­торым пользуется раби Нахман, является Кабала[18].

Кабала - область еврейского религиозного учения, наиболее близкая тому, что в европейской культуре принято называть философией. Раби Нахман в одном коротком высказывании очень точно передает принци­пиальную разницу между двумя этими понятиями: «Там, где философия завершается, начинается Кабала».[19] «...Кабала учит понимать, что позади и что впереди, что наверху и что внизу, узнавать тайну появления и тайну существования, тайну продолжения и тайну уничтожения».[20] Кабала, как и любая сфера познания мира, пользуется своим языком, где все сконцентрировано в знаки и символы, и язык ее понимают только кабали- сты, так же как, скажем, язык «Теории относительно­сти» - сугубо специалисты. Только в отличие от любой науки Кабала основывается н е н а в нешнем, но на внутреннем[21] знании, и Кабала по-настоящему доступна только обладающим внутренним зна­нием. Тем не менее раби Шимон бар Иохай говорит в книге Зоар, что сыновья Израиля выйдут из рассея­ния через изучение Кабалы. Это высказывание раби[22] на многое проливает свет. Нужно только его понять.

Совершенно особенная образно-символическая структура рассказываемых раби Нахманом историй основывается на взаимодействии двух начал, развиваю­щемся и усложняющемся от рассказа к рассказу и со­ставляющем некую глубокую и внутреннюю связь меж­ду ними. Это - взаимодействие образов-символов, кото­рыми пользуется Кабала, встречающихся в книгах Зоар и трудах Ари[23], неизменных в своем значении (и много­значности) и не допускающих никаких вольных интер­претаций, т.е. как в наиболее характерном примере, под дочерью Царя всегда подразумевается Шхина (букв. Божественное присутствие)[24]. Образы другого плана умышленно многозначны, амбивалентны, соот­ветствуют определенным реалиям, допускают и даже предполагают толкование их в соответствии с биографическим, историческим и философским контекстом: так, в той же первой истории наместник «второй на царстве» - это и весь народ Израиля в целом, и единст­венный праведник поколения, цадик; есть, по всей ве­роятности, в этом образе и автобиографический эле­мент, но это и каждая отдельно взятая личность - каж­дый из нас. В таком смысле первая история наиболее показательна: соотношение этих двух планов четко вы­ражено в двух центральных образах истории, разъеди­нение их и стремление к единению порождают фабулу рассказа, наиболее знаменателен конец, выделен толь­ко как будто бы соответствующий традиционному ска­зочному сюжету: «А как вызволил ее, не сказывал; толь­ко известно, что вызволил!» Дальнейшее развитие обо­их образных планов усложняется почти от истории к истории, и мы сталкиваемся тут со всеми видами сим­метрии, но всегда их взаимодействие является той си­лой, которая порождает и движет фабулу.

В этом смысле история «Об умном и простаке» как бы стоит особняком. В простом повествовании о судь­бе двух друзей-приятелей почти не проступает особая символика, во всяком случае на протяжении большей ее части - до преобразования простака. На самом деле, конечно, эта история - произведение очень сложное и, пожалуй, наиболее «личное» из всех. В предшест­вующей историям единственной его изданной при жизни книге «Ликутей Моаран» в отрывке «Войди к фараону» раби Нахман развивает мысль о двух видах безверия: одно порождается посторонними и ненуж­ными в действительности человеку, но все же настоя­щими науками, другое - просто ложью, принимающей только вид мудрости и науки; оба на самом деле губи­тельны, от обоих нужно бежать. Но в первом случае есть за что ухватиться упавшему, потому что все-таки можно найти там, как и во всем настоящем, Бога. Во втором случае нет ничего, кроме пустого пространст- ва, и нет там Бога, потому что невозможно найти, так как там - одна пустота. Дальнейшее развитие мысли и ее разрешение уже целиком можно отнести к другой истории, последней и незаконченной, - «О семи ни­щих». Главка «Войди к фараону», таким образом, явля­ется как бы звеном, связывающим обе истории, и клю­чом к пониманию их, так же как и последнего события из личной жизни раби Нахмана - переезда в Умань.

Что касается «личного» аспекта в истории «Об умном и простаке», то почему-то университетские исследовате­ли творчества раби Нахмана видят именно в «умном» прообраз автора. Тем не менее раби Натан, описывая последние недели жизни раби Нахмана, вспоминает как тот упорно называл себя «простаком» (именно так, пользуясь русским словом[25]): «То, что вы собрались и приехали сюда послушать раби Нахмана, - это, конечно, стоит его послушать, только я сейчас человек совсем простой, что называется «простак»...» И еще продолжил в той беседе, что он сейчас законченный простак и вправду не знает ничего. И сказал, что если он только чем и живет сейчас, так только той дорогой, которую проделал, добираясь в Эрец-Исраэль. И так повторил несколько раз, что ничего не знает, что он только самый что ни на есть простак, и только тем и живет сейчас, что своей поездкой в Землю Израиля... И тем самым привел к тому, почему вселился в эту квартиру[26] и сказал, как он объясняет там[27]: «ведь также и сейчас здесь, за предела­ми его Земли Израиль святой народ идет иногда в места, очень и очень далекие от святости Израиля. И тогда захватывают это место, очищают и освящают его, чтобы стало это место Израиля, и это становится тоже как бы Эрец-Исраэль». И могут сказать: «Да ведь вы грабите­ли!» (И далее, смотри комментарий Раши к стиху «Вна­чале сотворил Бог небо и землю».) Однако же только через силу Его действий, только через это есть и у нас сила завоевать весь мир и освятить его святостью Из­раиля. Потому что Господь сотворил его и по своей воле отдал им, также волею своей отберет у них и отдаст его нам! (И далее, как это хорошо разъясняется.) И закон­чил свою речь. А после был в очень приподнятом и радостном настроении и велел тотчас петь (обычно бы­ло принято у него после благословения над хлебом, но в то время почти уже не пели, потому что он был очень слаб) и сам запел вместе с нами[28].

Мы сознательно и по мере возможности цитируем почти до конца описание этой, можно сказать, послед­ней беседы раби Нахмана со своими настоящими и будущими последователями. Содержание ее, как и вся атмосфера, описываемая раби Натаном (стоит предста­вить себе, что в соседней комнате стоял таз с кровью, которая уже почти беспрерывно шла у него горлом), как ни странно от русского слова «простак» прямо или косвенно отправляет нас ко всем почти основным и важнейшим положениям его учения. И опять же, как в главке «Войди к фараону», раби Нахман непостижи­мым образом связывает в одно высказывание, в одну мысль казалось бы совершенно далекие друг от друга понятия или ситуации, каждая из которых ранее выли­лась или влилась в сюжеты трех самых больших его историй: «Об умном и простаке», «О Владеющем Мо­литвой» и «О семи нищих». Это и есть наиболее харак­терное и удивительное свойство раби Нахмана - са­мым необычным парадоксальным способом привле­кать друг к другу внешне несоизмеримо далекие друг от друга вещи, для нас как бы в один пучок притя­гивая, связывая их в один луч света, всегда направлен­ный и устремленный в иное пространство, в противо­вес суете сует этого мира, умея и смея внутренним зрением видеть не очевидные, но незримые их со­ответствия, сцепления, связи, равно как внутрен­ним слухом слышать через разноголосицу и диссо­нанс бытия удивительную и неповторимую музыку.

«И были там голоса всех зверей и птиц... Только поначалу испугались очень, хоть и слышали, не могли им внимать от страха. Потом попривыкли, навострили уши и услышали в том мелодию чудесную, необычай­ную по красоте своей. И было таким чудесным и небы­валым удовольствием слушать ее, что по сравнению с ним все какие ни на есть удовольствия и наслаждения мира становились как бы ничем - отменялись и стира­лись начисто этой великой и несравненной мелодией. И они говорили друг другу, что останутся здесь, ведь есть у них теперь еды и питья вдоволь, и самое главное - могут слушать эту мелодию, по сравнению с которой все удовольствия и наслаждения мира - ничто» (исто­рия «О сыне царя и сыне рабыни, которых поменя­ли»). И сын раба, ставший царем, раскаявшийся о содеянном им зле по отношению к подлинному сыну царя и потом продавшийся в рабство за кусок хлеба, и подлинный сын царя, прошедший всяческие испыта­ния и унижения и ставший волею свыше господином, - оба научились слышать чудесную мелодию, порожден­ную как ни странно самыми разнообразными «рыками, криками и посвистами» всех каких ни на есть зверей и птиц, - гармонию, по сравнению с которой все удо­вольствия и наслаждения мира - ничто; но только один из них, получив волшебный инструмент, способ­ный извлекать такую мелодию из любого животного, готов идти до конца, выполняя свое предназначение, и не отступать, и даже предпочитает поменять, отдать свой волшебный дар за умение понимать любую вещь через любую другую, без которого, как оказалось, невозмож­но было выполнение предназначенного ему от рождения. И когда подлинный сын царя, обладая умением понимать любую вещь через любую другую, во имя исполнения своего предназначения бе­рется за казалось бы неисполнимое и обнаруживает недоступные постороннему взгляду, нарочно сокры­тые царем-мудрецом невидимые внутренние связи вещей, и устанавливает их в правильном, предна­значенном им порядке, «и тогда начало все играть замечательную, чудесную мелодию, и пришло все в действие, как и требовалось, как и предназначено бы­ло им. И вот вручили ему царство. И тогда сказал настоящий сын царя настоящему сыну рабыни: «Те­перь я вижу, что действительно я сын царя, а ты дейст­вительно сын рабыни!».

Так заканчивается история «О сыне царя и сыне рабыни, которых поменяли». Перед нами аллегория, опять-таки прямо или косвенно возвращающая нас ко всем тем понятиям, которыми вольно или невольно начинаются размышления о творчестве и учении раби Нахмана из Браслава: о противопоставлении двух куль­тур, о цели еврейской духовной жизни - стремиться к постижению сути существования, к всеобщей и миро­вой гармонии, даже если во имя этого иногда приходит­ся отказываться от временной, неабсолютной, непосто­янной гармонии (того, что называется в европейской культуре искусством, художественным творчеством), о животном и духовном начале в человеке, о противопос­тавлении незаконно воцарившегося до поры до време­ни потребительского, материального царства вечному и духовному, что сводится в общем к одному размышле­нию - об извечном предназначении народа Израиля, равно как и вообще человека в этом мире.



[1] «Иштапхут hанефеш («Разлив ду­ши», с. 24)

[2] Мы употребляем слово «прогулки», тем не менее в нашем контексте оно требует некоторого уточнения: вполне соответствуя действию, оно, возможно, не совсем точно отражает внутреннее содержание этих действий. «Прогулки» раби Нахмана - способ, побуждаю­щий к наиболее интенсивной работе души (вспомним известное стихотворе­ние Н. Заболоцкого «Не позволяй душе лениться»), способствующей насколько возможно и невозможно наиболее близкому общению с Творцом.

[3] Русское название - Тивериадское озеро.

[4] Сихот а-Ран, 117.

[5] Аббревиатура имени Бааль Шем Тов. В еврейской традиции и языке условные сокращения очень широко распростра­нены для обозначения как имен собствен­ных, так и различных понятий, сложных слов, составных местоимений и т.д.

[6] Буквально: праведником. У хасидов - руководитель и учитель, направляю­щий и охраняющий во всех сторонах жизни своих учеников и последовате­лей.

[7] Слово «путешествие» в определен ном смысле в нашем контексте также условно, как и слово «прогулка» (см. сноску 2).

[8] Еврейских религиозных предписа­ний.

[9] В обеих биографических книгах.

[10] Кроме единичных случаев, когда раби сознательно не позволял ему идти с собой, подобно удивившему всех и неразгаданному ночлегу раби Нахмана в Каменце, в котором городские власти не позволяли евреям оставаться дольше, чем до темноты.

[11] Возможно, корни этой внезапно вспыхнувшей вражды уходят глубоко­глубоко, гораздо дальше возможно­стей любых исследователей и истори­ков хасидизма. Вспомним известное из­речение А. Дюма: «Большие деревья притягивают молнии».

[12] См. историю «О семи нищих».

[13] Правильно: Брацлав или Бреславль (в отличие от города Браслав в Белоруссии). Центр тогдашнего, неза­долго до того образованного Россий­ской Империей Браславского воевод­ства. У евреев были свои причины име­новать этот город Браславом, вызван­ные, по всей вероятности, определен­ной фафической и звуковой негативной ассоциацией. Мы в дальнейшем следу­ем принятому на идише и на иврите названию этого города.

[14] Сожжения рукописи большой его книги. Содержание ее не было извест­но никому, кроме раби Натана, кото­рый познакомился с ней во время крат­ковременного пребывания в Лемберге (Львове) в 1808 году.

[15] См. Предисловие раби Натана.

[16] На иврите Сипуреймаасиот - на­звание этой книги, которое мы перево­дим словом «истории», в той же мере соответствует слову «сказки».

[17] Хасидские легенды - специфиче­ский жанр, зародившийся вместе с ха­сидизмом, а от него и легенды, повест­вующие о поступках и речениях знаме­нитых цадиков, начиная с Бешта - важ­нейшая и неотделимая часть хасидско­го учения, образно выражаясь, его «это».

[18] Слово кабала в переводе означа­ет «получение» (семантика слова «по­лучение» предполагает некое условие - образно говоря: наследие, получен­ное от предшествующих наследником, соответствующим определенным усло­виям, т.е. достойным наследия).

[19] Сихот а-Ран, 225.

[20] Энциклопедия «Оцар Исраэль».

[21] Чисто духовном знании, поскольку это является ее предметом.

[22] Раби Шимона бар Йохая.

[23] См. примечание к Предисловию раби Натана.

[24] К ряду таких чисто кабалистиче­ских знаков-символов могут относиться не только словосочетания, безусловно указывающие на некоторое символическое значение (например, «царская дочь» или «царский трон»), но и слова, которые вне контекста имеют самое простое и будничное значение, как, например, слово «пыль» (кстати, и в обоих первоисточниках на идише и ив­рите используется русское слово «пыль»). Секрет этого слова в данном случае определяет всю фабулу расска­за «О хромом» от начала и до конца.

[25] Русское слово «простак» фигури­рует не только в описании приводимой ниже беседы раби Нахмана, но и в тематическом заголовке раздела «Та­нина» его книги «Ликутей Моаран», в котором он развивает важнейшее по­ложение своего учения.

[26] В доме известного сторонника «просвещения» и вольнодумца Раппо­порта.

27 Ликутей Моаран, Танина, разд. 68.

[28] Маарант (автобиография раби Натана). Сихот а-Ран, 152.


Вам понравился этот материал?
Участвуйте в развитии проекта Хасидус.ру!

Запись опубликована в рубрике: .