И расскажи сыну своему

Раздел: Тора

Автор: Моше Столяр
Переводчик:
ISBN:
Издатель: Маханаим
Год издания:

Публикация рассказов о жизни евреев в штетле, о нелегкой судьбе еврейского населения малых местечек. О трагической гибели тысяч евреев в годы гражданской войны и немецкой оккупации. Холокосте.

Рассказы В. Борошенко базируются на достоверных фактах, имевших место в довоенное время в местечках Украины.

СОДЕРЖАНИЕ

Сопереживает автор — сопереживают читатели
К рассказу «Моя пташечка»

ЕВРЕЙСКОЕ МЕСТЕЧКО

Нема—нэту
Мне снится хороший сон
Ты еще живой?
У каждого своя правда
Мне уже ничего не жаль
Когда я кушаю рыбу
Ему можно

ЧТИ ОТЦА И МАТЬ СВОЮ

Благодарность от детей
Отдайте мне жида
Саботажник
Я — Гриша!
А я не такая, как ты

ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ

Его коза, моя крыша
Пусть будет тихо
Ой, Лимончики
Вайнбург идет
А откуда ты это знаешь?
Беркут
Семь у семь
А филателия и вовсе не здесь
Веселые ребята

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

Цветы герою
Толкучка
Пил, пью и пить буду
С цепью на шее
Глаза расскажут, что на сердце
Птичка певчая
Гвоздем по ребрам
Сквозь огонь и ад
Пойди и узнай
Волица село — Праведников
Корова в хате
Идут дожди

Холокост

Мармуля
Кому я нужен
Аркаша
Убитая дважды
Уксус
Моя пташечка
Песеле
Меер остарбайтер
Не говорите, что я еврейка

НЕ ГОВОРИ, ЧТО ТЫ ЕВРЕЙ

Эх, за что я пропадаю
Между Доном и Кубанью
Дорога в никуда
Станица Хаперская
Любопытная Варвара
Здесь Бабье лето, там — Бабий Яр
Ох ты, Волга-река
Красноармейск
Сталинград
На Астрахань
В Среднюю Азию
Дагбит моя печаль
В столицу грозного Тимура

ВОЛЧОНОК МАЛЬЧИК ВЭЛВ

Один среди своих
Военное училище
Недостоен
Курилы

МОИ СТИХИ...

Юность
Зима
Сорок лет спустя
Город корабелов
На границе
Курилы
Чортов палец
Итуруп
Первый снег
Узбекистан
Поговорю с тобою, мама
Покой нам снится
Не верю
Ивушка
Сны
Как я начал писать

Фрагмент из книги:

ТЫ ЕЩЕ ЖИВОЙ?


Ох мне эти герои, эти надуманные местечковые хохмы и неписанные законы в черте оседлости. И за что они хотели нас оседлать? И что это означало: «Муня, так ты еще живой?!». А кем вы ему прикажете быть если он еще шевелится?

Правда, их уже нет сегодня, но они же тогда жили. 1/1 старый Муня-Мышигас был. Наш маленький еврейский штетл обожали набожные, и мы все вместе жили здесь, как в одной тыкве семечки. Вот почему каждый знал друг о друге раньше, чем кто-то еще задумывает раскрыть свой собственный рот и выпустить из него слово в любопытные уши соседа. Это ж надо было иметь внутри унизительной черты самодержавия свои убогие улочки и сразу шесть синагог на два километра в округе. Но они же стояли и отапливались в лютую зиму, не зная энергетического кризиса. Значит, это нужно было евреям. В стенах храма каждого раввина окружало свое набожное окружение авторитетных людей, и эта верхушка называлась раввионатом. Избранные при синагоге активно вмешивались во все проблемы жизни диаспоры, а в особо сложных случаях разборок к нарушителям спокойствия являлся и сам авторитет — ребе. Вот почему нашим местечковым злыдням в убогих тихих захолустьях не нужны были суды, прокурор, адвокат и жандармерия. Если когда-то и случались шумные передряги между соседями и в семьях, то этот безоим — безобразие тут же устранялось представителями наших синагог.

Всю свою жизнь ворчливый Муня не любил своего свата, тихого Кипниса. Алтер лыгнер, а так называли многословного старого брехуна, который, не уставая, скандалил, что его Шмулик Шварцман мог бы взять себе в жены лучшую половину, чем Соня. Свою невестку он постоянно обзывал а гелеймты калы, не иначе, как парализованная невеста. В разговоре с евреями и даже с гоямы — неевреями, старый Муня, искривляя пальцы, выкручивал себе руки и при этом показывал, как все у Сони падает и не держится в ладонях.
У лыгнера были уже взрослые внуки и любимый правнук Годя, но старец не унимался. В один из дней своего болезненного приступа ненависти, Муня выдал свата городовому. Кто уже помнит сегодня о подробностях минувших дел молчаливого Кипниса? Но самая большая стыдоба в действиях еврея — предать другого еврея, да еще жандарму, и во все времена это было омерзительным поступком и жестоко осуждалось местечковым людом. Предательство Муни отразилось на всем поколении Шварцманов и передалось по эстафете из прошлого, что род у них был гнилой, а фойлышер. В конечном итоге свата закрыли в камере местной жандармерии, а старый гемусерт ликовал от успеха: Кипнису место только на нарах.
Временами его запотевшие глазные щели ехидно усмехались, и, прохаживаясь по пустой комнате, он с наслаждением громко говорил сам с собою: «Ничего, я еще заставлю эту мыш-пуху уважать Муню Шварцмана. Власти со мной рядом, а Бог высоко, пускай подрожат при встрече со мной, я им закрою поганые рты». Так размышлял в своей неухоженной хатке одинокий, капризный и вредный старик.

Местечко бурлило страстями-мордастями: какую ж отместку придумать для Муни? Молодые парни пытались вечером выловить старого лыгнера и добряче побить предателя. Но нет . евреев такого закона: побить человека, изувечить его. В большой синагоге выступил главный раввин и строго-настрого запретил творить самосуд, а набожные постановили, что лучшим наказанием для безбожника Муни будет не вступать с предателем в разговоры и даже при встрече не замечать его. Слово раввина было для нас, местечковых, законом, но дети не знали такого запрета. Когда самоуверенный Муня появлялся на улицах штетла, ребятишки целой ватагой бежали впереди его, кар-гавя, громко и ехидно кричали мусерув уши: «Муня, так ты еще кивой?!» Иной раз маленькие сорванцы горланили эти слова вслед убегающему Ироду. Старик перестал показываться людям на глаза и заточил сам себя в своей же собственной хибарке.


Вам понравился этот материал?
Участвуйте в развитии проекта Хасидус.ру!

Запись опубликована в рубрике: .